Неточные совпадения
Свияга — та
еще лучше куролесит: подошла к Симбирску, версты полторы до Волги остается, —
нет, повернула-таки в сторону и пошла с Волгой рядом: Волга на полдень, она на полночь, и верст триста реки друг дружке навстречу текут, а слиться не могут.
— По-моему, вреда тут
нет, — молвила Дарья Сергевна. — Ребенок
еще, пущай ее порезвится…
— Это
еще не беда, — заметил Смолокуров. — Разница меж нами не великая — та же стара вера, что у них, что у нас. Попов только
нет у них, так ведь и у нас были да сплыли.
— Так я и отпишу к матушке, — молвила Макрина. — Приготовилась бы принять дорогую гостейку. Только вот что меня сокрушает, Марко Данилыч. Жить-то у нас где будет ваша Дунюшка? Келий-то таких
нет. Сказывала я вам намедни, что в игуменьиной стае тесновато будет ей, а в других кельях
еще теснее, да и не понравится вам — не больно приборно… А она, голубушка, вон к каким хоромам приобыкла… Больно уж ей у нас после такого приволья не покажется.
— Полно-ка пустое-то городить, — молвил он, маленько помолчав. — Ну что у тебя за сапоги? Стоит ли из-за них грех на душу брать?..
Нет уж, брательник, неча делать, готовь спину под линьки да посиди потом недельки с две в кутузке. Что станешь делать?.. Такой уж грех приключился… А он тебя беспременно заводчиком выставит… Пожалуй
еще, вспороть-то тебя вспорют да на придачу по этапу на родину пошлют. Со всякими тогда, братец, острогами дорогой-то сознакомишься.
— Помилосердуй, Василий Фадеич, — слезно молил он, стоя на пороге у притолоки. — Плат бумажный дам на придачу. Больше, ей-Богу,
нет у меня ничего… И рад бы что дать, да нечего, родной… При случае встретились бы где, угостил бы я тебя и деньжонок аль чего-нибудь
еще дал бы… Мне бы только на волю-то выйти, тотчас раздобудусь деньгами. У меня тут купцы знакомые на ярманке есть, седни же найду работу… Не оставь, Василий Фадеич, Христом Богом прошу тебя.
И долго
еще, пока не стемнело, так забавлялся, так потешался рабочий народ. Не хи́тры затеи, дики забавы, да что же делать, когда
нет иных налицо. Надо же душу чем-нибудь отвести…
— Один всего только и есть, — ответил Доронин. — Сестра
еще была, да та
еще при жизни родителя выделена… Матери
нет… Так ему проторговаться, говоришь?
— Шестой день без пути здесь болтаемся. Делов
еще нет. Надоело до смерти! — молвил Орошин.
— Что ж, и селянка не вредит, и осетрины пожевать противного
нет, — молвил Сусалин. — Еще-то чего?
Еще бабушка на мельнице с самых пеленок внушала им, что
нет на свете ничего хуже притворства и что всяка ложь, как бы ничтожна она ни была, есть чадо диавола и кто смолоду лжет, тот во все грехи потом вступит и впадет на том свете в вечную пагубу.
— Како тут маненько? — возразила Татьяна Андревна. — Погляди на часы-то. Битых два часа тебя поджидали, а ему про нас и думушки
нет… А
еще именинник!.. Постылый ты ж этакой! — с напускной досадой промолвила Татьяна Андревна, отворачиваясь от мужа.
— Вот
еще что! — хмуря лоб, усмехнулся Смолокуров. — Значит, после этого векселю и веры
нет никакой?
— Чего бы, мне кажется, много-то об этом заботиться матушке Манефе? — после недолгого молчанья сказал Марко Данилыч. — Ежели бы
еще черница сбежала али канонница, ну так
еще, пожалуй. А то ведь мирская девица, гостья. Никакого, по-моему, тут и сраму-то
нет ни матушке, ни обители.
— Покуда так себе, — отвечал Дмитрий Петрович. — Да ведь теперь
еще нет настоящих цен, у нас развязка всегда под конец ярманки бывает. Через неделю дела пойдут бойчее.
—
Еще никаких цен
нет, — отвечал Веденеев.
Кончились хлопоты,
еще ден пяток, и караван двинется с места. Вдруг получает Меркулов письмо от нареченного тестя. Невеселое письмо пишет ему Зиновий Алексеич: извещает, что у Макарья на тюленя цен вовсе
нет и что придется продать его дешевле рубля двадцати. А ему в ту цену тюлень самому обошелся, значит, до́ставка с наймом паузков, с платой за простой и с другими расходами вон из кармана. Вот тебе и свадебный подарок молодой жене!
Мрачно ходил Марко Данилыч по комнате, долго о чем-то раздумывал… Дуня вошла. Думчивая такая, цвет с лица будто сбежал. Каждый день подолгу видается она с Аграфеной Петровной, но
нет того, о ком юные думы, неясные, не понятые
еще ею вполне тревожные помышленья. Ровно волной его смыло, ровно ветром снесло. «Вот уж неделя, как
нет», — думает Дуня… Думает, передумывает и совсем теряется в напрасных догадках.
— Скоро же идем, — сказал Меркулов, взглянув на часы. — Десяти
еще нет, а мы больше половины пути пробежали.
—
Нет уж, Марко Данилыч, увольте. Никак мне нельзя, недосужно. Дела теперь у меня по горло — к Иванову дню надо в Муром на ярманку поспеть, а я
еще не укладывался, да и к Макарью уж пора помаленьку сбираться, — говорил Чубалов…
— Ну, пожалуй. Так-то
еще лучше будет… Али
нет, постой, часословов дюжину только отбери — в светелки не стану класть. Это выйдет…
А чаще и больше всего споров ведется про антихриста, народился он, проклятый, или
еще нет, и каков он собой: «чувственный», то есть с руками, с ногами, с плотью и с кровью, или только «духовный» — невидимый и неслышимый, значит, духом противления Христу и соблазнами рода человеческого токмо живущий…
— Что это вы, Марко Данилыч? — усмехнулся Чубалов. — По копейке за книгу, да
еще и помене того жалуете!
Нет, сударь, ежели теперича на подвертку свечей их продать аль охотникам на ружейны патроны, так и тут больше пользы получишь. Дешевле пареной репы купить желаете!.. Ведь тоже какие ни на есть книги… Тоже бумага, печать, переплет… Помилуйте!..
А ежели, бывало, не захочет он ее прошенья уважить, так она крикнет за него да ногой
еще притопнет: «Так
нет же тебе пирогов, ищи другую стряпку себе, а я стряпать не стану».
—
Еще ничего, — отвечала Марья Ивановна. — Сионскую горницу сделали, не очень велика, однако человек на двадцать будет. Место в Фатьянке хорошее — уютно, укромно, от селенья не близко, соседей помещиков
нет, заборы поставила я полторы сажени вышиной. Шесть изб возле дома также поставила, двадцать пять душ перевела из Талызина. Все «наши».
С поля нá поле от Луповиц, в котловине, над безводной летом речкой раскинулась деревня Коршунова.
Еще три часа до полудня Пахом был уже там. Проехав улицей в конце деревни, своротил он направо, спустился по косогору в «келейный ряд», что выстроен курмышом возле овражка. Там остановил он свою рыженькую у низенькой, старенькой, набок скривившейся избушки. Ворота были заперты. Пахом постучал в окошко, отклика
нет.
—
Нет, Митенька, не должно плоти угождать, когда творишь дело Божие, — сказал, выходя из сада, Пахом. — Кстати ли чаи распивать, когда не успел
еще повестить всю братию?..
Если
нет — так что ж это за Бог!..» И вот Дуня,
еще так недавно, стоя на молитве, говорившая в сердечном сокрушенье: «Не вниди в суд с рабой твоей», теперь гордостно и высокомерно вздумала судить Бога вышнего!..
— Пока
еще нет, — сказал Меркулов. — Приходили вчера, им и цены и условия сказали и товар показали весь без остатка. Да ведь это не настоящие покупатели, — ищейки.
На другой день после сиденья рыбников в Рыбном трактире, чуть не на рассвете, Орошин подъехал в лодке к каравану зятьев Доронина. Ему сказали, что они
еще не бывали. Спросил, где живут, и погнал извозчика на Нижний Базар. Ровно молоденький, взбежал он на лестницу бубновской гостиницы, спрашивает Меркулова, а ежели его дома
нет, так Веденеева.
Толковали, толковали рыбники. Наконец Седов, Сусалин и
еще двое-трое согласились купить векселя у Марка Данилыча и тут же деньги ему выложили. А пяти тысяч все-таки
нет.
—
Нет, уж как хотите, Марко Данилыч, гневайтесь вы на меня, не гневайтесь, а того, что вы вздумали, сделать никак невозможно, — горячо вступилась Дарья Сергевна. — Как можно Дунюшке с глухой тетерей Степановной ехать? А Матрена не заграда. Про нее про самое и правды и неправды много плетут. Ехать с ней нашей голубушке, пожалуй,
еще хуже, чем с одним Васильем.
Нет, уж как вы хотите, а я сама съезжу. Тотчас сберусь, не успеют коней запрячь, как буду готова.
Дело-то у нее
еще на нове, хозяйства покамест никакого, запасенного
нет ничего.
— В лес по грибы сегодня ходила я, — молвила рябая Даренушка. — Всю Фатьянскую долину вдоль и поперек исходила. В барском дому окошки все скрыты. Должно быть, барыня
еще не приезжала. И никакого знака
нет, чтобы дом был жилой.
«У Макарья теперь тятенька, — одна за другой приходят мысли к ней. — В хлопотáх да в заботах сидит в мурье каравана. Не так жил летошний год со мной… Кто его теперь порадует, кто утешит, кто успокоит?.. Когда-то увижусь с ним?.. Когда-то по-прежнему стану коротать с ним время, да
еще с сердечной Дарьей Сергевной?.. Что я за агница обетованная? Кому я обетованная?.. Бежать, бежать!.. Или в самом деле
нет отсюда возврата?»
— Дома его
нет, — почтительно она отвечала. —
Еще с вечера в сумерки уехал с требой.
— Хоть все лазы облазил, а не нашел. Пришлет ли,
нет ли леску, Бог его знает, а красненькую пожаловал. Нам и то годится… А ведь Авдотья-то Марковна богачка страшная, к тому и добра и милостива, как заметила я. Поди, не десять рублей даст Петровичу. Соверши, Господи, во благо ее возвращение в дом родительский! Такой богачки ни разу
еще не приводилось Петровичу выручать из этого дома.
— Надо хорошенько будет попросить Герасима Силыча, — сказал Патап Максимыч. — Он за всем присмотрит. Да вот
еще что думаю — для чего вам оставаться в здешнем городе, не лучше ль в ином месте устроиться домком? Из близких у вас здесь ведь
нет никого. Ни единого человека
нет, кого бы можно было пожалеть, с кем бы прощаться было тяжело.
— Месяц на месяц не придется, Патап Максимыч, — отвечал Чубалов. — В иной месяц, кроме расхода,
нет ничего, а в другой и больно хорошо. К примеру взять: у Макарья в ярманке, на Сборной в Симбирске, в Ирбитской. Да
еще когда на Вятку к тамошним домоседкам заедешь либо на Урал к казакам.
—
Нет, — тоскливо ответил Самоквасов. — Да и на что мне дом, как порассудить хорошенько. Истратишься на него, а после с рук не сбудешь… А где мне
еще придется жить, сам покуда не знаю. В Москве ли, в Питере ли, или у черта на куличках где-нибудь…
— Так это хлысты. Фармазонами их
еще в народе зовут, — ответил Чубалов. —
Нет, Бог миловал, никогда на их проклятых сборищах не бывал. А встречаться встречался и не раз беседовал с ними.
— Не ближе лета. Поглядим, что оренбургский татарин напишет, а ответа от него до сих пор
еще нет, — сказал Патап Максимыч. — Схожу-ка я теперь к городничему да потолкую с ним о найме дома на год. Да вряд ли он согласится на такое короткое время — дело же ведь не его, а казенное.
Самоквасов подошел к Дуне. Ни жива ни мертва стояла она и свету невзвидела, когда Петр Степаныч поцеловал ее. Не видала она лица его, только чувствовала, как горячие трепещущие уста крепко ее целовали.
Нет, это не серафимские лобзанья, что
еще так недавно раздавала она каждому на раденьях людей Божиих.
—
Нет. Та, слышь,
еще молоденькая, а эта старуха, свояченицей, слышь, доводилась она самому-то Смолокурову. Дарьей Сергевной зовут. Сколько-то лет тому назад в Комарове жила она в Манефиной обители. Смолокурова-то дочь обучалась ведь там в одно время с дочерьми Патапа Максимыча.
— Поставь гостям самоварчик. А что, Параньки все
еще нет?
Как громом поразило жителей Керженца и Чернораменья, когда узнали они, что
нет более соловецкой иконы в шарпанской обители. Плачу и воплям конца не было, но это
еще не все, не тем дело кончилось.