Неточные совпадения
Безмужняя вдовица как сказала, так и сделала — заменила она Дуне родную мать,
всю любовь непорочного сердца перенесла
на дочку незабвенной подруги,
вся жизнь ее в Дуне была…
Удивлялись вдовице
все знавшие ее, но были и прокаженные совестью, что, не веря чистым побужденьям,
на подви́жную
жизнь ее метали грязными сплетнями.
— Смирится он!.. Как же! Растопырь карман-от! — с усмешкой ответил Василий Фадеев. — Не
на таковского, брат, напали… Наш хозяин и в малом потакать не любит, а тут шутка ль, что вы наделали?.. Бунт!.. Рукава засучивать
на него начали, обстали со
всех сторон. Ведь мало бы еще, так вы бы его в потасовку… Нечего тут и думать пустого — не смирится он с вами… Так доймет, что до гроба
жизни будете нонешний день поминать…
По пятнадцатому году, когда тот дом только что обстроен был, вступила она под его кровлю хозяюшкой,
всю почти
жизнь провела в нем безвыездно и ни за что бы
на свете не согласилась
на старости лет перебраться
на новое место.
Лет десять ему было уж, Микитушке, как родитель его, наскучив одинокой
жизнью и тем, что в его богатом доме без бабы пустым пахло, без прямой хозяйки
все лезло врознь, — вздумал жениться
на бедной молоденькой девушке.
— Прочить в черницы, точно, не прочила, — сказал Петр Степаныч. — Я ведь каждый год в Комарове бываю, случалось там недели по три, по четыре живать, оттого ихнюю
жизнь и знаю
всю до тонкости. Да ежели б матушке Манефе и захотелось иночество надеть
на племянницу, не посмела бы. Патап-от Максимыч не пожалел бы сестры по плоти,
весь бы Комаров вверх дном повернул.
— Ох, матушка, матушка! Что мне воля?
На что мне власть? — вскликнула Фленушка. — Что за
жизнь без тебя? Нищей ли стану, игуменьей ли, не
все ль мне одно? Без тебя мне и
жизнь не в
жизнь… Помрешь, и я не замедлю.
— Еще бы не тосковать!.. До кого ни доведись… При этакой-то
жизни? Тут не то что истосковаться, сбеситься можно, — сердито заворчала Марьюшка. — Хуже тюрьмы!.. Прежде, бывало, хоть
на беседы сбегаешь, а теперь и туда след запал… Перепутал
всех этот Васька, московский посланник, из-за каких-то там шутов архиереев… Матери ссорятся, грызутся, друг с дружкой не видаются и нам не велят. Удавиться — так впору!..
— Не
всем замуж выходить, Марко Данилыч, надо кому-нибудь и старыми девками
на свете быть, — сказала, улыбнувшись
на радушные слова Смолокурова, Марья Ивановна. — Да и то сказать, в девичьей-то
жизни и забот, и тревог меньше.
Беседуя с Дуней, Марья Ивановна расспрашивала об ее
жизни и занятиях, во
все вникала до подробностей,
на все давала полезные советы.
С детским увлечением опрометью кинулось оно в омут новой
жизни и стало презрительно глядеть
на все прежнее,
на все старинное, дедовское.
— Ивана Силыча по жеребью в солдаты отдали.
На чужой стороне
жизнь покончил. А жена Иванова и детки его тоже
все примерли. Один я остался в живых.
Только уж ты
на меня, сударыня, не надейся, моих поклонов вовеки тебе не видать, во
всю твою
жизнь не дождаться.
— А знаешь ли, как горька и тяжела, как полна скорбей и лишений
жизнь Божия человека? — сказала Варенька. — Тесный путь, тернистый путь избираешь ты… Совладаешь ли с собой, устоишь ли против козней врага?.. А ведь он ополчится
на тебя
всей силой, только бы сбить тебя с пути праведных, только бы увлечь в подвластный ему мир, исполненный грехов и суеты…
Болезненно отозвалась
на ней монастырская
жизнь. Дымом разлетелись мечты о созерцательной
жизни в тихом пристанище, как искры угасли тщетные надежды
на душевный покой и бесстрастие. Стала она приглядываться к мирскому, и мир показался ей вовсе не таким греховным, как прежде она думала; Катенька много нашла в нем хорошего… «Подобает
всем сим быти», — говорил жене Степан Алексеич, и Катеньку оставили в покое… И тогда мир обольстил ее душу и принес ей большие сердечные тревоги и страданья.
Всю жизнь Марко Данилыч никому не доверял вполне, ни
на кого не полагался и в торговых и в других делах.
— Что туман нá поле, так сынку твоему помоленному, покрещенному счастье-талан
на весь век его! Дай тебе Бог сынка воспоить, воскормить,
на коня посадить! Кушай за здоровье сынка, свет родитель-батюшка, опростай горшочек до последней крошечки — жить бы сынку твоему
на белом свете подольше, смолоду отца с матерью радовать,
на покон
жизни поить-кормить, а помрете когда — поминки творить!
— Ешь кашу, свет-родитель, кушай, докушивай! Жуй да глотай бабину кашу
на рост,
на вырост,
на долгую
жизнь сынка!
Все доедай до капельки, не то сынок рябой вырастет.
Съели кашу и, не выходя из-за стола, за попойку принялись. Женщины пошли в задние горницы, а мужчины расселись вокруг самовара пунши распивать. Пили за
все и про
все, чтобы умником рос Захарушка, чтобы дал ему здоровья Господь, продлил бы ему веку
на сто годов, чтоб во
всю жизнь было у него столько добра в дому́, сколько в Москве
на торгу́, был бы
на ногу лего́к да ходо́к, чтобы всякая работа спорилась у него в руках.
Но
все это мало занимало любознательную и пытливую девушку: еще
на утре
жизни она додумалась, что вера не в обряде, что
жизнь дана человеку не для одной обрядности и что обрядность должна иметь таинственный смысл.
— Может, и увидишь, — улыбаясь, сказала Аграфена Петровна. — Теперь он ведь в здешних местах, был
на ярманке, и мы с ним видались чуть не каждый день. Только у него и разговоров, что про тебя, и в Вихореве тоже. Просто сказать, сохнет по тебе, ни
на миг не выходишь ты из его дум. Страшными клятвами теперь клянет он себя, что уехал за Волгу, не простившись с тобой. «Этим, — говорит, — я
всю жизнь свою загубил, сам себя счастья лишил». Плачет даже, сердечный.
Порешу, руки наложу
на себя — уж лучше один конец, чем
всю жизнь в тоске да в печалях изжить».
— Вы, Авдотья Марковна, столько благодеяний мне оказали, что буду я теперь неустанно Бога молить, да устроит он ваш жизненный путь. Пошли вам Господи доброго и хорошего сожителя, дай Бог удесятерить достатки ваши, дай вам Бог во
всю вашу
жизнь не видать ни горя, ни печалей. А я, после таких ко мне милостей, вековечный и верный служитель ваш. Теперь ли, после ли когда, для вас
на всякую послугу готов.
— Что мне миллион! — горячо воскликнул Петр Степаныч. —
На что он мне? Теперь у меня у самого денег за глаза —
на жизнь хватит, еще, пожалуй, останется. По ней изболело сердце, а не по деньгам, по ней по самой… Вам
все ведь известно, Аграфена Петровна, — помните, что говорил я вам в Вихореве?
—
На первый раз пока довольно. А приметила ль ты, какой он робкий был перед тобой, — молвила Аграфена Петровна. — Тебе словечка о том не промолвил, а мне
на этом самом месте говорил, что ежель ты его оттолкнешь, так он
на себя руки наложит. Попомни это, Дунюшка… Ежели он над собой в самом деле что-нибудь сделает, это
всю твою
жизнь будет камнем лежать
на душе твоей… А любит тебя, сама видишь, что любит. Однако ж пойдем.
— По мне, тятенька, не только в этаком случае, а всегда, во
всю жизнь мою, рада я для Дуни всякие хлопоты
на себя принять, — ответила Аграфена Петровна.
— Господи Исусе! — причитала она. — И хлеб-от вздорожал, а к мясному и приступу нет;
на что уж дрова, и те в нынешнее время стали в сапожках ходить. Бьемся, колотимся, а
все ни сыты, ни голодны. Хуже самой смерти такая
жизнь, просто сказать, мука одна, а богачи живут да живут в полное свое удовольствие. Не гребтится им, что будут завтра есть; ни работы, ни заботы у них нет, а бедномy человеку от недостатков хоть петлю
на шею надевай. За что ж это, Господи!
— Да ничего,
все слава Богу, — сказал Никифор. — Озими тоже зазеленели, скот в теле, овса, сена, яровой соломы и всякого другого корма до будущего хлеба с залишком будет, приказчики
на хуторах радивые, рабочий народ
всем доволен, соседские, слышь, завидуют ихней
жизни.
Затем, прекратя сие писание, вновь приношу наичувствительнейшую и глубочайшую нашу благодарность ото
всего нашего семейства за ваше неоставление в бедной нашей доле, паче же
всего от
всей души моей и от
всего сердца молю и просить не престану прещедрого и неистощимого в своих милостях Господа Бога, да излиет
на супружескую
жизнь вашу всякие блага и милости к вам.
— Голубчик ты мой, Мокей Данилыч, зачем старое вспоминать. Что было когда-то, то теперь давно былью поросло, — сказала, видимо, смущенная Дарья Сергевна. — Вот ты воротился из бусурманского плена и ни по чему не видно, что ты так долго в неволе был. Одет как нельзя лучше, и сам
весь молодец. А вот погляди-ка
на себя в зеркало, ведь седина твою голову, что инеем, кроет. Про себя не говорю, как есть старая старуха. Какая ж у нас
на старости лет
жизнь пойдет? Сам подумай хорошенько!
— То же самое и она сейчас мне говорила, — сказал Мокей Данилыч. — А как я один-то
жизнь свою свекую? Кто ж мне
на смертном одре глаза закроет? Кто ж будет ходить за мной во время болезней? Спору нет, что будут в моем доме жить Герасим Силыч с племянником, да ведь это
все не женская рука. Да и хозяйка в доме нужна будет.
Дня через три Патап Максимыч с Никифором Захарычем поехали в город, чтобы сесть там
на пароход. С ними и Мокей Данилыч отправился. Пробыв несколько дней у Дуни, он вместе с Чубаловым отправился в новое свое жилище
на старом родительском пепелище. Там похлопотал Чубалов, и Мокей Данилыч скоро был введен во владение домом и пристанями, и как отвык от русской
жизни и ото
всех дел, то при помощи того же Чубалова завел
на свой капитал хлебный торг.
— Нет, — сказал Алексей. —
Всего моего житья у него и полугода не было. Когда воротился я в Осиповку, хоронили старшую дочку хозяина. После похорон немного дней прошло, как он меня рассчитал. И так рассчитал, что, проживи я у него и два года и больше того, так по уговору и получать бы не пришлось.
На этом я ему всегда
на всю мою
жизнь, сколько ее ни осталось, буду благодарен.
Полежала сколько-то времени и покончила свою
жизнь, а меня
на ту пору у Чапурина не было,
все по этому по ихнему золотому делу разъезжал.
Неточные совпадения
Увы,
на разные забавы // Я много
жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Однообразный и безумный, // Как вихорь
жизни молодой, // Кружится вальса вихорь шумный; // Чета мелькает за четой. // К минуте мщенья приближаясь, // Онегин, втайне усмехаясь, // Подходит к Ольге. Быстро с ней // Вертится около гостей, // Потом
на стул ее сажает, // Заводит речь о том, о сем; // Спустя минуты две потом // Вновь с нею вальс он продолжает; //
Все в изумленье. Ленский сам // Не верит собственным глазам.
Любви
все возрасты покорны; // Но юным, девственным сердцам // Ее порывы благотворны, // Как бури вешние полям: // В дожде страстей они свежеют, // И обновляются, и зреют — // И
жизнь могущая дает // И пышный цвет, и сладкий плод. // Но в возраст поздний и бесплодный, //
На повороте наших лет, // Печален страсти мертвой след: // Так бури осени холодной // В болото обращают луг // И обнажают лес вокруг.
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива, как Светлана, // Вошла и села у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы другую, // Когда б я был, как ты, поэт. // В чертах у Ольги
жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, // Как эта глупая луна //
На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И после во
весь путь молчал.
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему было очевидно,
на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что
всего нужнее человеку наука
жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.