Неточные совпадения
Солнышко встало, а их уж чуть видно, ихня половинка
меньше нашей
была, гнало ветром ее поскорей.
Невзлюбила она Анисью Терентьевну и,
была б ее воля, не пустила б ее на глаза к себе; но Марко Данилыч Красноглазиху жаловал, да и нельзя
было идти наперекор обычаям, а по ним в
маленьких городках Анисьи Терентьевны необходимы в дому, как сметана ко щам, как масло к каше, — радушно принимаются такие всюду и, ежели хозяева люди достаточные да тороватые, гостят у них подолгу.
— Смирится он!.. Как же! Растопырь карман-от! — с усмешкой ответил Василий Фадеев. — Не на таковского, брат, напали… Наш хозяин и в
малом потакать не любит, а тут шутка ль, что вы наделали?.. Бунт!.. Рукава засучивать на него начали, обстали со всех сторон. Ведь мало бы еще, так вы бы его в потасовку… Нечего тут и думать пустого — не смирится он с вами… Так доймет, что до гроба жизни
будете нонешний день поминать…
Пробраться сквозь крикливую толпу
было почти невозможно. А там подальше новая толпа, новый содом, новые крики и толкотня… Подгулявший серый люд с песнями, с криками, с хохотом, с руганью проходил куда-то мимо, должно
быть, еще маленько пображничать. Впереди, покачиваясь со стороны на сторону и прижав правую ладонь к уху, что
есть мочи заливался молодой
малый в растерзанном кафтане...
В обоих домах порядок держала и во всех делах, по хозяйству ли, насчет
маленьких внучат, слово ее
было законом.
Молодой человек
был смущен не
меньше Татьяны Андревны. Мнет соболью свою шапку, а сам краснеет. Не спал, не грезил — и вдруг очутился середь красавиц, каких сроду не видывал, да они же еще свои люди, родня.
С Наташей
был он шутлив и весел, иной раз, бывало, как
маленький мальчик с нею резвится, но с Лизаветой Зиновьевной обращался сдержанно и, как ни близок
был в семействе, робел перед ней.
Все-таки
меньше ответу
будет на том свете.
— Красота-то где
будет церковная? Ведь без
малого двести годов сияла она в наших часовнях, двести годов творились в них молитвы по древнему чину за всех христиан православных… И того лишиться должны!.. Распу́дится наше словесное стадо, смолкнет пение за вся человеки и к тому не обновится… Древнее молчание настанет… В вертепах и пропастях земных за имя Христово придется нам укрываться…
Ловцы у них
были на готовых харчах, оттого и воровали
меньше, чем на других ватагах.
Рад он
был. Не серым волком, а сизым голубком поглядел на Корнея Прожженного, садиться просил его, приветные слова говорил. Эстафете все едино — два ли, три ли письма везти. Значит, без
малого сорок рублей почтмейстеру перепало.
И невеста ждет, и приятель, да и тюленя́, даст Бог, хоть с
маленькой выгодой можно
будет продать.
— Кто ее знает… Теперь вот уж более пятнадцати лет, как этакую дурь на себя напустила, — сказал Василий Петрович. — Теперь уж ей без
малого сорок лет… Постарела, а посмотреть бы на нее, как
была молоденькой. Что за красота
была. Просто сказать — ангел небесный. И умная она барыня, и добрая.
— Капиталов на то не хватает, ваше степенство, — подхватил разбитной половой, лукаво поводя глазами то на Морковникова, то на Меркулова. — Удостойте хотя
маленьким каким капитальцем — Червонцевым бы стал прозываться, оно б и сходней
было с настоящим-то нашим прозваньем.
— Спасибо, Митенька, — сказал он, крепко сжимая руку приятеля. — Такое спасибо, что и сказать тебе не смогу. Мне ведь чуть не вовсе пропадать приходилось. Больше рубля с гривной не давали,
меньше рубля даже предлагали… Сидя в Царицыне, не имел никаких известий, как идут дела у Макарья, не знал… Чуть
было не решился. Сказывал тебе Зиновей Алексеич?
Нашел, наконец, Морковников такое мыло, что задумал варить. Но русский мыловар из одного
маленького городка не
был разговорчив. Сколько ни расспрашивал его Морковников, как идет у него на заводе варка, ничего не узнал от него. Еще походил Василий Петрович по мыльным рядам, но, нигде не добившись толка, стал на месте и начал раздумывать, куда бы теперь идти, что бы теперь делать, пока не проснется Никита Федорыч.
— Никитушка!.. Родной ты мой! — воскликнула она. — Насилу-то!.. Дождаться тебя не могли!.. Голубчик ты мой!.. Погляди на нее, извелась ведь вся — ночей не спит, не
ест ничего почти, слова не добьешься от нее… исстрадалась, измучилась!.. Шутка сказать — без
малого пять месяцев!..
— Дела, матушка, дела подошли такие, что никак
было невозможно по скорости опять к вам приехать, — сказал Петр Степаныч. — Ездил в Москву, ездил в Питер, у Макарья без
малого две недели жил… А не остановился я у вас для того, чтобы на вас же лишней беды не накликать. Ну как наедет тот генерал из Питера да найдет меня у вас?.. Пойдут спросы да расспросы, кто, да откуда, да зачем в женской обители проживаешь… И вам бы из-за меня неприятность вышла… Потому и пристал в сиротском дому.
— Тихая-то много
будет лучше тебе, Петруша,
меньше сплеток про вас
будет…
— Должишко
есть за ним
маленький, — сказал Дмитрий Петрович. — А мне скоро домой отправляться. Хотелось бы покончить с ним насчет его долгу.
До того
был рад старик Самоквасов, что, как только ушел от него Веденеев, не только Васютке кушак и шапку купил, но и другим молодцам на пропив деньжонок
малую толику пожаловал.
— Не всем замуж выходить, Марко Данилыч, надо кому-нибудь и старыми девками на свете
быть, — сказала, улыбнувшись на радушные слова Смолокурова, Марья Ивановна. — Да и то сказать, в девичьей-то жизни и забот, и тревог
меньше.
— Знаем мы это, сударыня, знаем, — сказал Смолокуров. — Довольно наслышаны… Родитель ваш до крестьян
был милостив, а вы и его превзошли. Так полагаю, сударыня, что, изойди теперь весь белый свет, такого
малого оброка, как у вас в Родякове, нигде не найти…
Только и отрады
было у
малого, что к Нефедычу за книгами бегать, а учитель в книгах ему никогда не отказывал.
Но где ж оно, где это
малое стадо? В каких пустынях, в каких вертепах и пропастях земных сияет сие невидимое чуждым людям светило? Не знает Герасим, где оно, но к нему стремятся все помыслы молодого отшельника, и он, нося в сердце надежду
быть причтенным когда-нибудь к этому
малому стаду, пошел искать его по белу свету.
Пуще всего жаль
было Герасиму
малых детей, а их
было вдосталь и не для такой скудости, в какой жил его брат; семеро на ногах, восьмой в зыбке, а большому всего только десятый годок.
Пелагея накрошила коренной с
маленьким душком рыбы и хлеба в щанную чашку, зеленого лука туда нарезала, квасу налила. Хоть рыба
была голая соль, а квас такой, что, только хлебни, так глаза в лоб уйдут, но тюря голодной семье показалась до того вкусною, что чашка за чашкой быстро опрастывались.
Ели так, что только за ушами трещало.
После яиц и пирога с молитвой
поели, большие пивца испили,
малых дядя ягодами оделил.
Когда еще
была в ходу по большим и
малым городам третья гильдия, куда, внося небольшой годовой взнос, можно
было записываться с сыновьями, внуками, братьями и племянниками и тем избавляться всем до единого от рекрутства, повсеместно, особенно по
маленьким городкам, много
было купцов, сроду ничем не торговавших.
Без
малого полгода чуть не каждую неделю, а в иную и по два раза надо
было поить мир-народ сначала деревни Сосновки, а потом чуть не целой волости.
—
Есть у меня икона хорошá Марка-то Евангелиста, — сказал он. — Редкостная. За рублевскую выдавать не стану, а больно хороша. Московских старых писем. Годов сот четырех разве что без
маленького.
Бывало,
маленьким как
был, зима-то тянется, тянется, и конца, кажись, ей нет, а теперь, только что выпал снег, оглянуться не успеешь, ан и Рождество, а там и Масленица и Святая с весной.
— Ну ладно, казенная так казенная, пусть
будет по-твоему: двадцать с рублем, — согласился наконец Смолокуров. — Только уж хочешь не хочешь, а на Божьем милосердии — оно ведь не казенное, — рублишко со счетов скощу. Ты и не спорь. Не бывать тому, чтоб ты хоть
маленькой уступочки мне не сделал.
Один за другим четыре стакана «кипучего, самого лучшего»
выпил Марко Данилыч и, только что маленько освежился, опять принялся торговаться. На сорока восьми рублях покончили-таки… Стали иконы подбирать — и за этим прошло не
малое время. Каждую Смолокуров оглядывал и чуть на которой замечал хоть чуть-чуть видное пятнышко, либо царапинку, тотчас браковал, — подавай ему другую икону, без всякого изъяну. Без
малого час прошел за такой меледой, наконец все отобрали и уложили. Надо расплачиваться.
— А Господь их знает. Шел на службу,
были и сродники, а теперь кто их знает. Целый год гнали нас до полков, двадцать пять лет верой и правдой Богу и великому государю служил, без
малого три года отставка не выходила, теперь вот четвертый месяц по матушке России шагаю, а как дойду до родимой сторонушки,
будет ровно тридцать годов, как я ушел из нее… Где, чать, найти сродников? Старые, поди, подобрались, примерли, которые новые народились — те не знают меня.
И выжили мы тут с вашим братцем без
малого двадцать годов, и
было нам житье хорошее, вольготное, а как померла Матрена Васильевна, и нам с Мокеем Данилычем и всем русским стало гораздо тяжелее.
Келья у Фуркасова
была маленькая, но светлая и держалась чисто, опрятно. В божнице стоял литой из меди крест да три образа — Спасителя, Богородицы, Иоанна Предтечи. Под божницей лежали пять-шесть книг и небольшой запас восковых свеч. На стене «Распятие плоти».
Маленький, чистенький, уютный домик Дмитрия Осипыча со всех сторон окружен
был цветниками.
Обширный плодовый сад за домом
был без
малого на трех десятинах.
Ловкий инок в гору пошел при новом владыке и через
малое время
был поставлен в игумны Княж-Хабарова монастыря.
Первый Спас на дворе — к Макарью пора. Собрался Марко Данилыч без дочери и поселился на Гребновской пристани в своем караване. Нехорошо попахивало, да Марку Данилычу это нипочем — с
малых лет привык с рыбой возиться. Дня через два либо через три после его приезда пришел на Гребновскую огромный рыбный караван.
Был он «Зиновья Доронина с зятьями».
И других рыбников, большого и
малого полета,
было тут довольно.
— А все-таки Меркулов-от настоящие цены открыл, и спасибо ему за то, — с усмешкой глядя в упор на Орошина, сказал
маленький, тщедушный старичок Лебякин, один из самых первых покупателей. — Теперича, примерно сказать, уж нельзя
будет хоть вашей милости, Онисим Самойлыч, оченно-то высоко заламывать, потому что прямые цены уж известны.
— Какие у меня деньги, Марко Данилыч! — смиренно отвечал Белянкин. — Ведь я человек
маленький.
Есть, конечно, невелика сумма — кой-чего для дома в ярманке надо искупить… А товар еще Бог знает когда продам.
«Этот помягче
будет, скорей Меркулова даст отсрочку, — подумал Марко Данилыч. — Он же, поди, не забыл, как мы в прошлом году кантовали с ним на ярманке, и ужинали, бывало, вместе, и по реке катались, разок согрешили — в театр съездили. Обласкан
был он у меня… Даст, чай, вздохнуть, согласится на
маленькую отсрочку!.. Ох, вынеси, Господи!» — сказал он сам про себя, взлезая на палубу.
Весел, радошен Марко Данилыч по своей каюте похаживает. Хоть и пришлось ему без
малого половину дешевой покупки уступить товарищам, а все ж таки остался он самым сильным рыбником на всей Гребновской. Установил по своему хотенью цены на рыбу, и на икру, и на клей, и на тюленя. Властвовал на пристани, и, как ни вертелся Орошин, должен
был подчиниться недругу.
«Надо
будет повидать татарина, — подумал Марко Данилыч, укладывая дорогие подарки, купленные для Дуни. — Дорого запросит, собака!.. Хлябин говорит,
меньше тысячи целковых нельзя!.. Шутка сказать!.. На улице не подымешь!.. Лучше б на эту тысячу еще что-нибудь Дунюшке купить. Ну, да так уж и
быть — пойду искать Махметку».
Марко Данилыч у Макарья в ярманке
был и, только что воротился, тотчас меня за дочкой послал, без
малого три месяца с ней не видался…
Был у нас древний старик Маркел Пименыч, без
малого сто годов прожил он, древний
был надревний, всего только пять лет как преставился.
— И тех фармазонов по времени начальство изловило, — продолжала Дарья Сергевна. — И разослали их кого в Сибирь, кого в монастырь, в заточенье. Без
малого теперь сто годов тому делу, и с той поры не слышно
было в Миршéни про фармазонов, а теперь опять объявились — а вывезла тех фармазонов из Симбирской губернии Марья Ивановна и поселила на том самом месте, где в старину бывали тайные фармазонские сборища…