Неточные совпадения
— Да, Марко Данилыч, вот уж и восемь годков минуло Дунюшке, — сказала Дарья Сергевна, только что встали они из-за стола, — пора бы теперь ее хорошенько учить. Грамоту
знает, часослов прошла, втору кафизму читает, с завтрашнего дня думаю ее за письмо посадить… Да этого мало… Надо вам подумать,
кому бы отдать ее в настоящее ученье.
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся были как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег не пожалею… Хорошо бы старца какого ни на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем… Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то не
знаю к
кому.
— Ну вот этого я уж и не
знаю, как сделать… И придумать не могу,
кого отпустить с ней. Черных работниц хоть две, хоть три предоставлю, а чтоб в горницах при Дунюшке жить — нет у меня таковой на примете.
Дома совсем не то: в немногих купеческих семействах уездного городка ни одной девушки не было, чтобы подходила она к Дуне по возрасту, из женщин редкие даже грамоте
знали; дворянские дома были для Дуни недоступны — в то время не только дворяне еще, приказный даже люд, уездные чиновники, смотрели свысока на купцов и никак не хотели равнять себя даже с теми, у
кого оборотов бывало на сотни тысяч.
Не очень бы, казалось, занятен был девицам разговор про тюлений жир, но две из них смутились: Дуня оттого, что нечаянно взглядами с Самоквасовым встретилась, Лизавета Зиновьевна —
кто ее
знает с чего. Сидела она, наклонившись над прошивками Дуниной работы, и вдруг во весь стан выпрямилась. Широко раскрытыми голубыми глазами с незаметной для других мольбой посмотрела она на отца.
— Плохо, — молвил Марко Данилыч. — Здорово не выдерется… Да
кто таков? Я промышленников всех
знаю, и рыбны́х и тюленьих.
— А как же нашему брату
знать, где какое купечество чаи распивает? — спокойно ответил кузнечевец. — Здесь, ваше степенство, трактиров не перечесть.
Кто их
знает,
кто куда ходит.
— Куда суешься?..
Кто тебя спрашивает?..
Знай сверчок свой шесток — слыхал это?.. Куда лезешь-то, скажи? Ишь какой важный торговец у нас проявился! Здесь, брат, не переторжка!.. Как же тебе, молодому человеку, перебивать меня, старика… Два рубля сорок пять копеек, так и быть, дам… — прибавил Орошин, обращаясь к Марку Данилычу.
— Никаких теперь у меня делов с Никитой Федорычем нет… — твердо и решительно сказал он. — Ничего у нас с ним не затеяно. А что впереди будет, как про то
знать?.. Сам понимаешь, что торговому человеку вперед нельзя загадывать. Как
знать, с
кем в каком деле будешь?..
Десять годов с половиной так прожила честная вдовица и столь же тихо угасла, сколь тихо протекла жизнь ее, полезная для всех,
кто ни
знал ее.
Кто ее
знает — какова навернется, чего доброго еще перепортит девчат…
С
кем век изжила, те по сторонам расходись, живи с ними врозь и наперед
знай, что в здешнем свете ни с
кем из них не увидишься!..
— По-моему, никаких бы взысканий по векселям не делать, — сказал Веденеев. — Коли деньги даете, так
знайте кому. Верьте только надежному человеку.
—
Кого хорошо не
знаете, того не кредитуйте, — отвечал Веденеев.
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь сам ты
знаешь, что в рыбном деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части дело подойди, маху не дам и советоваться не стану ни с
кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг
знаю вдоль и поперек. А по незнаемому делу как зря поступить? Без хозяйского то есть приказу?.. Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели что не так, в ответе перед ним будешь.
— Все бы не след матушке убиваться, — сказал Марко Данилыч. —
Кто довольно ее
знает, то худа об ней не помыслит, а ежели непутные языки болтают, плюнуть на них, да и вся недолга.
Поддеть ли
кого половчее, провести ли простачка поискусней, туману ль
кому в глаза подпустить, Марко Данилыч, бывало, его за бока, а сам будто в сторонке, ничего будто не
знает, не ведает.
Встречаясь со знакомыми, Доронин под рукой разузнавал про Веденеева — каков он нравом и каковы у него дела торговые.
Кто ни
знал Дмитрия Петровича, все говорили про него похвально, отзывались как о человеке дельном и хорошем. Опричь Смолокурова, ни от
кого не слыхал Зиновий Алексеич худых вестей про него.
Хотел было Доронин подробнее про тюленя расспросить, но вспомнил слова Смолокурова. «
Кто его
знает, этого Веденеева, — подумал он, — мягко стелет, а пожалуй, жестко будет спать, в самом деле наврет, пожалуй, короба с три. Лучше покамест помолчать».
Вдруг ровно его осветило. «Митя не в ярманке ли? — подумал он. — Не сбирался он к Макарью, дел у него в Петербурге по горло, да притом же за границу собирался ехать и там вплоть до глубокой осени пробыть… Однако ж
кто его
знает… Может быть, приехал!.. Эх, как бы он у Макарья был».
— Доронина какого-то искал почтальон, — сказал он, входя в комнату. — А такого у нас по всей пристани нет. А на письме означено: «На Гребновскую». Спрашивал почтальон, не
знает ли
кто, где тот Доронин живет — не
знает никто. Так ни с чем и уехал.
— Зачем же это она так рядится? — спросил Никита Федорыч. — Старица не старица, а Бог
знает на
кого похожа. В дорогу, что ли, она так одевается?
—
Кто ее
знает… Теперь вот уж более пятнадцати лет, как этакую дурь на себя напустила, — сказал Василий Петрович. — Теперь уж ей без малого сорок лет… Постарела, а посмотреть бы на нее, как была молоденькой. Что за красота была. Просто сказать — ангел небесный. И умная она барыня, и добрая.
Досада стала разбирать Меркулова, горячился он, сердился, а на
кого — и сам не
знал.
—
Кто их
знает, в чем она состоит…
— Сам я того не
знаю, — отвечал Морковников, — по людям в нашей стороне идет такая намолвка: ежели
кто в ихню веру переходит, прощается он со всем светом и ото всех отрекается.
Заря еще не занималась, но небосклон становился светлее… Чу!.. Кто-то по грязи шлепает… Вглядывается Флор Гаврилов — ровно бы хозяин… Вот кто-то, медленно и тяжело ступая, пробирается вдоль стенки… Подошел под фонарь… Тут
узнал Флор Гаврилов Дмитрия Петровича… «Он!.. зато весь в грязи… Никогда такого за ним не водилось!.. Шибко, значит, загулял!.. Деньги-то целы ли?.. Сам-от здоров ли?»
— Да с чего ты?..
Кто тебе сказал?.. — в изумленье спрашивал Никита Федорыч, а сам думает: «Как же это так? Никому ведь не хотели говорить, и вдруг Митенька все
знает».
На то рассчитывал Морковников, что Меркулову не от
кого еще было настоящих цен
узнать.
К Манефиным въехать никак невозможно —
кто их
знает, что там творится, о чем говорится, почем
знать, как встретит Манефа?
—
Знаем, — спокойно ответила Манефа. —
Знаем и то, что конечного решенья покамест не будет. Зато впереди благополучия не предвидится. Из наших
кого не видал ли в Питере?
— Зачем нам, ваше степенство, твой уговор забывать? Много тогда довольны остались вашей милостью. Потому и держим крепко заказ, — бойко ответил ямщик. — Ежели когда лишняя муха летает, и тогда насчет того дела молчок… Это я тебе только молвил, а другому
кому ни-ни, ни гугу. Будь надежен, в жизни от нас никто не
узнает.
Почти весь город обошел Петр Степаныч, а повстречал либо пять, либо шесть человек. И каждый встречный с удивленьем останавливался, с любопытством глядел на незнакомого человека и потом еще долго смотрел ему вслед,
узнать бы, куда и к
кому держит он путь. Тоска напала на Самоквасова, и сильно он обрадовался, когда на всполье, у казенных, давным-давно запустелых соляных анбаров, охраняемых, однако, приличною стражей из инвалидной команды, увидал он Феклиста Митрича. Тотчас к нему подошел.
На другой день отправился он в гостиницу, но там ничего не мог разузнать. «Съехал, говорят, а куда съехал, не
знают, не ведают. Много-де всякого звания здесь людей перебывает, где тут
знать,
кто куда с ярманки выехал».
— Видно, что надо будет разойтись, — равнодушно проговорил Марко Данилыч и при этом зевнул с потяготой, — со скуки ли, от истомы ли —
кто его
знает. — Пошли тебе Господи тороватых да слепых покупателей, чтобы полторы тысячи тебе за все за это дали, а я денег зря кидать не хочу.
И хозяин вдруг встревожится, бросится в палатку и почнет там наскоро подальше прибирать, что не всякому можно показывать.
Кто понял речи прибежавшего паренька, тот, ни слова не молвив, сейчас же из лавки вон. Тут и другие смекнут, что чем-то нездоровым запахло, тоже из лавки вон. Сколько бы
кто ни учился, сколько бы ни
знал языков, ежели он не офеня или не раскольник, ни за что не поймет, чем паренек так напугал хозяина. А это он ему по-офенски вскричал: «Начальство в лавку идет бумаги читать».
В церкви у обедни народу в тот день было не много:
кого базарные дела Богу помолиться не пустили,
кто старинки держался — раскольничал, но все до единого
знали, каков у прохожего «кавалера» голосок — рявкнет, успевай только уши заткнуть…
— А Господь их
знает. Шел на службу, были и сродники, а теперь
кто их
знает. Целый год гнали нас до полков, двадцать пять лет верой и правдой Богу и великому государю служил, без малого три года отставка не выходила, теперь вот четвертый месяц по матушке России шагаю, а как дойду до родимой сторонушки, будет ровно тридцать годов, как я ушел из нее… Где, чать, найти сродников? Старые, поди, подобрались, примерли, которые новые народились — те не
знают меня.
Под тем родником вкопан в землю огромный дубовый чан, Бог
знает когда и
кем сделанный.
Юродивые Бог
знает отколь к ним приходили, нередко из самой Москвы какой-то чудной человек приезжал — немой ли он был, наложил ли подвиг молчания на себя, только от него никто слова не слыхивал — из чужих с
кем ни встретится, только в землю кланяется да мычит себе, а в келейных рядах чтут его за великого человека…
— Истинную правду вам сказываю, вот как перед самим Христом, — вскликнул Терентий и перекрестился. — Опричь меня, других выходцев из хивинского полона довольно есть —
кого хотите спросите; все они
знают Мокея Данилыча, потому что человек он на виду — у хана живет.
— Я наперед это
знал, — молвил Смолокуров. — И чего ты не наплел! И у самого-то царя в доме жил, и жены-то царские в ситцевых платьишках ходят, и стряпка-то царем ворочает, и министров-то скалкой по лбу колотит!.. Ну,
кто поверит тебе? Хоша хивинский царь и басурманин, а все же таки царь, — стать ли ему из-за пирогов со стряпкой дружбу водить. Да и как бы она посмела министров скалкой колотить? Ври, братец, на здоровье, да не завирайся. Нехорошо, любезный!
— Все, — ответила Варенька. — Все,
кого до сих пор вы
знали, кроме разве одной тетеньки, — сказала Варенька и, не дав Дуне слова вымолвить, спросила у нее: — Сколько вам лет?
—
Кто ж не
знает этого? — слегка улыбнувшись, молвила Дуня. — Молиться — значит молитвы читать, у Бога милости просить.
— Разумеется, они не так совершаются, как браки язычников, — ответила Варенька. — Нет ни предложений, ни сватовства, никаких обрядов. Нет даже выбора. Сам дух указывает,
кому надо соединиться,
кому из двух составить одно. Тут тайна великая!..
Знаю я ее, испытала, но теперь больше того, что сказала, тебе открыть не могу.
— Не пойдут, — отвечала Варвара Петровна. — Матери у нее нет, только отец. Сама-то я его не
знаю, а сестрица Марьюшка довольно
знает — прежде он был ихним алымовским крепостным. Старовер. Да это бы ничего — мало ль староверов на праведном пути пребывает, — человек-от не такой, чтобы к Божьим людям подходил. Ему Бог — карман, вера в наживе. Стропотен и к тому же и лют. Страхом и бичом подвластными правит. И ни к
кому, опричь дочери, любви нет у него.
Не этим одним Строинский походил на ребенка, младенческая простота его души и полное незлобие, детская откровенность, чистота души, не исказившейся в омуте праздных и суетных страстей, привлекали к нему всех,
кто только ни
знал его.
Будет ли еще она угодна на служение Богу,
кто ее
знает?
Разболеется
кто из богатых, тоже к Софронушке
узнать, к животу али к смерти болезнь приключилась.
Иная купчиха, желая
знать,
кого она родит — сынка или дочку, пудовую свечу, бывало, с собой привезет; а невеста, что за судьбой приехала, и пять таких свечей притащит Софронушке.