Неточные совпадения
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания
вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина, одна другой глупее
вышли, все
как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
—
Какое с дороги? — сказал Смолокуров. — Ехали недолго, шести часов не ехали, не трясло, не било, ни дождем не мочило… Ты же все лежала на диванчике — с чего бы, кажись, головке разболеться?.. Не продуло ли разве тебя, когда наверх ты
выходила?
— Прохватило, должно быть, на пароходе, — вполголоса говорил встревоженный Марко Данилыч Дарье Сергевне, когда Дуня пошла раздеваться. — Сиверко было,
как она наверх-от
выходила.
— Говорила я, что сглазу, — разливая чай, сказала она. — Моя правда и
вышла: вечор спрыснула ее да водицей с уголька умыла, и все
как рукой сняло… Вот Дунюшка теперь у нас и веселенькая и головка не болит у ней.
— Замолчишь ли?.. — из себя
выходя, во все горло закричал Орошин и так стукнул по столу кулаком, что вся посуда на нем ходенем заходила. — Чего смыслишь в этом деле?..
Какое тут есть твое понимание?..
Когда засидевшиеся в трактире рыбники поднялись с мест, чтоб отправляться на спокой, в «дворянской» было почти уж пусто. Но только что
вышли они в соседнюю комнату,
как со всех сторон раздались разноязычные пьяные крики, хохот и визг немецких певуний, а сверху доносились дикие гортанные звуки ярманочной цыганской песни...
Еще годов не
выходило Лизавете Зиновьевне,
как матушки да тетушки мало-мальски заметных по купечеству женихов стали намекать насчет сватовства, но Татьяна Андревна речи их поворачивала на шутку.
— Да так-то оно так, — промолвил Смолокуров. — Однако уж пора бы и зачинать помаленьку, а у нас и разговоров про цены еще не было. Сами видели вчерась,
какой толк
вышел… Особливо этот бык круторогий Онисим Самойлыч… Чем бы в согласье вступать, он уж со своими подвохами. Да уж и одурачили же вы его!.. Долго не забудет. А ни́што!.. Не чванься, через меру не важничай!.. На что это похоже?.. Приступу к человеку не стало, ровно воевода
какой — курице не тетка, свинье не сестра!
— Да ведь это, по-моему, просто надувательство, — молвил удивленный Самоквасов. — На что же это похоже?..
Как же это так?.. Вдруг у меня нет ни копейки — и я двадцать тысяч ни за что ни про что получаю?.. Да это ни с чем не сообразно… Ну, а
как сроки
выйдут?
— А
какой я вам смех расскажу, Марко Данилыч, — вступился Самоквасов, заметив, что и у нового его знакомца брови тоже понахмурились: долго ль до греха, свары бы не
вышло.
— Я не про то, слушайте,
какой смех-от из этого
вышел, — перебил Самоквасов. — Матушку Таифу знаете?
А ты вот
как сделай:
вышел векселю срок, разговоров не размножай, а животы продавай; не хватает, сам иди в кабалу, жену, детей закабали.
Мать Таисея, обойдя приглашавших ее накануне купцов, у последнего была у Столетова.
Выходя от него, повстречалась с Таифой — казначеей Манефиной обители. Обрадовались друг дружке, стали в сторонке от шумной езды и зачали одна другую расспрашивать,
как идут дела. Таисея спросила Таифу, куда она пробирается. Та отвечала, что идет на Гребновскую пристань к Марку Данилычу Смолокурову.
— Да, батюшка, Марко Данилыч, дожили мы до слезовых дней, — отвечала Таифа. — Думано ли, гадано ли было?..
Какие бы, кажется, столпы благочестия были? Адаманты! А вот что
вышло. Истину глаголет Писание: «Несть правды под небесами».
— Моя вина, матушка, простите, ради Христа! — молвил на то Самоквасов. — Дело-то больно спешное
вышло тогда. Сеня и то всю дорогу твердил,
как ему было совестно не простившись уехать. Я в ответе, матушка, Сеня тут ни при чем.
В Успеньев день, поутру, Дмитрий Петрович пришел к Дорониным с праздником и разговеньем. Дома случился Зиновий Алексеич и гостю был рад. Чай,
как водится, подали; Татьяна Андревна со старшей дочерью
вышла, Наташа не показалась, сказала матери, что голова у ней отчего-то разболелась. Ни слова не ответила на то Татьяна Андревна, хоть и заметила, что Наташина хворь была притворная, напущенная.
— Дела, матушка, дела подошли такие, что никак было невозможно по скорости опять к вам приехать, — сказал Петр Степаныч. — Ездил в Москву, ездил в Питер, у Макарья без малого две недели жил… А не остановился я у вас для того, чтобы на вас же лишней беды не накликать. Ну
как наедет тот генерал из Питера да найдет меня у вас?.. Пойдут спросы да расспросы, кто, да откуда, да зачем в женской обители проживаешь… И вам бы из-за меня неприятность
вышла… Потому и пристал в сиротском дому.
Господи, думаю, хоть бы за пастушонка
какого, хоть бы за старика-калеку богаделенного
выйти!..
— Мудреные дела, мудреные!.. — покачивая головой, проговорила Манефа и,
выславши вошедшую было Евдокею келейницу, стала сама угощать Самоквасова чаем, а перед тем,
как водится, водочкой, мадерцей и всякого рода солеными и сладкими закусками.
А у той баловницы, у Фленушки, и острый разум, и в речах быстрота, и нескончаемые веселые разговоры. «Из Дуни что-то еще
выйдет, — думает Самоквасов, — а Фленушка и теперь краса неописанная, а душой-то
какая добрая,
какая сердечная, задушевная!..»
— Где же вам помнить, матушка, — весело, радушно и почтительно говорил Марко Данилыч. — Вас и на свете тогда еще не было… Сам-от я невеличек еще был,
как на волю-то мы
выходили, а вот уж
какой старый стал… Дарья Сергевна, да что же это вы, сударыня, сложа руки стоите?.. Что дорогую гостью не потчуете? Чайку бы, что ли, собрали!
— Кому
как, — молвила Марья Ивановна. — Я своей участью довольна… Никогда не жалею о том, что замуж не
вышла.
— А ведь давеча,
как я посчитал, во что обошлось все дело,
выходит, мы ровнехонько на тысячу целковых в барышах остались.
— Да
как же? Ведь по сороку рублей десятина-то пошла, — сказал Герасим, —
выходит, всего две тысячи. Одну тысячу из залежных барину-то я выдал, а другую из барышей.
— Коли вам для круглого счета надобно, так я заместо восьмнадцати шестнадцать часословов только положу. Оно и
выйдет как раз двадцать пять рублев, — сказал Герасим Силыч.
— С ума ты спятил? — вскрикнул Смолокуров и так вскрикнул, что все, сколько ни было в лавке народу, обернулись на такого сердитого покупателя. — По двугривенному хочешь за дрянь брать, — нимало тем не смущаясь, продолжал Марко Данилыч. — Окстись, братец!.. Эк что вздумал!.. Ты бы уж лучше сто рублев запросил, еще бы смешней
вышло… Шутник ты, я вижу, братец ты мой… Да еще шутник-от
какой… На редкость!
— А Господь их знает. Шел на службу, были и сродники, а теперь кто их знает. Целый год гнали нас до полков, двадцать пять лет верой и правдой Богу и великому государю служил, без малого три года отставка не
выходила, теперь вот четвертый месяц по матушке России шагаю, а
как дойду до родимой сторонушки, будет ровно тридцать годов,
как я ушел из нее… Где, чать, найти сродников? Старые, поди, подобрались, примерли, которые новые народились — те не знают меня.
— Нельзя, мой друг, — улыбаясь и целуя Дуню, сказала Марья Ивановна. — Ведь у меня тоже дела, хозяйство… Особенно теперь,
как Фатьянку купила. Везде нужен свой глаз. Кому ни поручи, все не так
выйдет. Так ли, Марко Данилыч?
— Живут же, не
выходя замуж, — возразила Марья Ивановна. — Возьмите хоть меня, а осталась я после батюшки не на возрасте,
как Дуня теперь, а ребенком почти несмысленным.
— Ваше дело, барышня, дворянское. У вас девицам можно замуж не
выходить, а у нас по купечеству — зазор, не годится, — сказал Марко Данилыч. — Опять же хоша вы после батюшки и в малолетстве остались, однако же у вас были дяденька с тетенькой и другие сродники. А Дунюшка моя одна,
как перстик. Опричь Дарьи Сергевны, нет никого у ней.
— Дико будет ей, непривычно, — глубоко вздохнувши, промолвил Марко Данилыч. — Господский дом — совсем иное дело, чем наше житье. Из головы у меня этого не
выйдет. Съедутся, например, к вашим братцам гости, а она на таких людях не бывала. Тяжело будет и совестно станет мешаться, в ответах путаться.
Какое уж тут веселье?
Смолоду служил,
как водится, в гвардии, но после возврата наших войск из Франции
вышел в отставку, женился и поселился в родовом своем именье.
— Давай письмецо-то, — сказал игумен Пахому,
как только
вышел казначей.
Еще не отошла всенощна,
как Софронушке вздумалось
выйти из церкви.
Рассудив, что на морском корабле не доехать ему ни до
какого корабля людей Божьих, он
вышел в отставку и в гражданской службе занял должность не большую, но и не маленькую.
Встретил его Веденеев. Онисим Самойлыч не видел его с того вечера,
как у них в Рыбном трактире
вышла маленькая схватка из-за письма о тюлене.
Ежель у Дунюшки пожитки
какие не собраны, без нее соберут, а я завтра за ними подводу
вышлю.
— Что ж у вас за несчастье случилось, матушка?.. Отчего лишились вы достатков? — с участьем спросила у Аграфены Ивановны Дарья Сергевна,
как только
вышла Даренушка.
— Видится, что так, Марко Данилыч, — ответила Дарья Сергевна. — По всем приметам
выходит так. И нынешние,
как в старину, на тот же ключ по ночам сходятся, и,
как тогда, мужчины и женщины в одних белых длинных рубахах. И тоже пляшут, и тоже кружáтся, мирские песни поют, кличут, визжат, ровно безумные аль бесноватые, во всю мочь охают, стонут, а к себе близко никого не подпускают.
— Вы уж и невесть чего нагородите, —
выходя из комнаты, сумрачно и досадливо сказал Марко Данилыч и крепко хлопнул за собой дверью. А сам решил
как можно скорей ехать за Дуней.
Пошел Василий Фадеев, хоть и не так спешно,
как бы хотелось Дарье Сергевне. Идет, а сам с собой рассуждает: «Кто ж теперь делами станет заправлять? Дочь молода, умом еще не
вышла; разве что Дарья Сергевна? Да не бабье это дело… Дай-ка Господи, чтоб не очнулся!.. Пятьсот рублев у меня в руках, а опричь его, никто про это не знает».
Нежданно-негаданно нагрянула беда на Смолокурова.
Какой еще горше беды?
Какое богатство на долю человека ни выпади,
какое ни будь у него изобилие, а нагрянет недуг да приведет с собой калечество, так и несметное богатство
выйдет хуже нищеты и всякой нужды. Пропал Марко Данилыч, пиши его вон из живых.
Сняли гости кушаки, и всем облегчало. Сызнова пошло угощенье. И гости веселы, и хозяин радошен. А уху
какую сварила Дарья Никитишна, буженину
какую состряпала, гусей да индюшек
как зажарила — за
какой хочешь стол подавай. Каждый кусок сам в рот просится. На славу
вышел крестильный пир: и подносят частенько, и беседа ведется умненько.
— А право, знатная бы
вышла из тебя игуменья, — смеясь, продолжал Патап Максимыч. — Стал бы ты в обители-то
как сыр в масле кататься! Там бы тебе раз по десяти на году-то пришлось крестины справлять. Право…
— Зачались дела еще, кажется, с той поры,
как только замуж
вышла Марья Гавриловна, — сказал Сергей Андреич.
— Обряд-от? Да ведь обряд не вера. Что человеку одежа, то вере обряд, — сказал Патап Максимыч. — Кто к
какому обряду сызмальства обык, того и держись. Так, по моему рассужденью,
выходит.
В таком разе и благо ти будет, и,
какое у тебя хотенье, такое
выйдет и решенье.
Не день и не два по разным местам разъезжали конторщик Пахом да дворецкий Сидорушка, сзывая «верных-праведных» на собор в Луповицы. За иными приходилось ехать верст за восемьдесят, даже за сто. Не успеть бы двоим всех объехать, и вот вызвались им на подмогу Кислов Степан Алексеич, Строинский Дмитрий Осипыч да еще матрос Фуркасов. Напрашивался в объезд и дьякон Мемнон, но ему не доверили, опасаясь, не
вышло бы от того
каких неприятностей.
—
Какая я помощница! — возразила Варенька. — Чем могу помочь? Еще чего-нибудь напутаю. Хуже, пожалуй,
выйдет.
С той минуты,
как случилась с ней перемена, не могла она равнодушно смотреть на женщину, завлекшую ее в новую веру, на ту, кого еще так недавно звала своим светом и радостью, говоря: «При вас я ровно из забытья
вышла, а без вас и день в тоске, и ночь в тоске, не глядела б и на вольный свет».