Неточные совпадения
Как возговорит белый царь людям своим: «Ой вы гой еси, мои слуги верные, слуги верные, неизменные, вы подите-ка, поглядите-ка на те ли на горы на Дятловы, что
там за березник мотается, мотается-шатается, к земле-матушке преклоняется?»…
Выучится
там на разных язы́ках лепетать, на музыке играть, танцам, а
как персты на молитву слагать, которой рукой лоб перекрестить — забудет…
Нежно поглядывая на Дунюшку, рассказывал он Марку Данилычу, что приехал уж с неделю и пробудет на ярманке до флагов, что он, после того
как виделись на празднике у Манефы, дома в Казани еще не бывал, что поехал тогда по делам в Ярославль да в Москву,
там вздумалось ему прокатиться по новой еще тогда железной дороге, сел, поехал, попал в Петербург, да
там и застрял на целый месяц.
— Да
как же я по ярманке-то без шапки пойду?
Там казаки по улицам так и шныряют, — пожалуй,
как раз заподозрят в чем да стащут меня…
— Будет с тебя, милый человек, ей-Богу, будет, — продолжал Архип, переминаясь и вертя в руках оборванную шляпенку. — Мы бы сейчас же разверстали, по скольку на брата придется, и велели бы Софронке в книге расписаться: получили, мол, в Казани по стольку-то, аль
там в Симбирске, что ли, что уж, тебе виднее,
как надо писать.
—
Какое же касательство может быть Китаю до сундучников? — с удивленьем и почти с недоверьем спросил Зиновий Алексеич. — Пущай бы их
там себе воевали на здоровье, нам-то
какое тут дело?
— То-то вот и есть… — молвил Смолокуров. — Вот оно что означает коммерция-то. Сундуки-то к киргизам идут и дальше за ихние степи, к тем народам, что китайцу подвластны.
Как пошла у них
там завороха, сундуков-то им и не надо. От войны, известно дело, одно разоренье, в сундуки-то чего тогда станешь класть?.. Вот, поди, и распутывай дела: в Китае дерутся, а у Старого Макарья «караул» кричат. Вот оно что такое коммерция означает!
— Вот и согрешим, — с довольством потирая руки и ходя по комнате, говорил Марко Данилыч. — Наше от нас не уйдет; а воротимся домой, как-нибудь от этих грехов отмолимся. Не то керженским старицам закажем молиться. Здесь же недалече…
Там, брат, на этот счет ух
какие мастерицы!.. Первый сорт!..
По вечерам и ярманочные, и городские трактиры битком набиты. Чаю выпивают количество непомерное. После,
как водится, пойдут в ход закусочки, конечно, с прибавленьицем. В Москве — в Новотроицком, у Лопашева и в других излюбленных купечеством трактирах — можно только чай пить, но закусывать, а пуще того винца рюмочку выпить — сохрани Господи и помилуй!.. Зазорное дело!.. У Макарья не то:
там и московским, и городовым купцам, яко в пути находящимся, по все дни и по вся ночи — разрешения на вся.
— Нельзя же без векселей, — нахмурясь, промолвил Марко Данилыч. — На векселях вся коммерция зиждется…
Как без векселей?.. В чужих краях, сказывают, у немцев, аль у других
там каких народов, вся торговля, слышь, на векселях идет.
Потом все
как по маслу пойдет — администрация
там али конкурс…
— Комаровскую. Казначея у матери Манефы, — отвечал Самоквасов. — В Петров день,
как мы с вами
там гостили, ее дома не было, в Питер, слышь, ездила.
Тянутся суденышки не
как по Волге —
там их тянут бурлаки, здесь лошади тащат речные суда.
Растет тамо не ракитов куст,
Цветет тамо не лазорев цвет,
Как растет ли порастает
там ковыль-трава,
А на той ковыль-траве…
С того года
как Марко Данилыч отдал Дуню в Манефину обитель на воспитанье, Таифа бывала у него каждую ярманку в караване. Думала и теперь, что он по-прежнему
там на одной из баржей проживает.
— Знаю, матушка, все знаю, — ответил с участьем Марко Данилыч. — Из Питера-то не привезли ли чего утешительного? Там-то
как смотрят на ваше дело?
— Вон оно что! — молвил Петр Степаныч. А сам думает: «Ай да матери! Этого бы нам с Сеней в год не выдумать». Таифа вспала ему на ум — толкует она
там с Марком Данилычем да вдруг
как брякнет что-нибудь про ту свадьбу… Потому и спросил Таисею,
каких мыслей о том матушка Манефа.
— Этот Корней с письмом ко мне от Смолокурова приехал, — шепотом продолжал Володеров. — Вот оно, прочитайте, ежели угодно, — прибавил он, кладя письмо на стол. — У Марка Данилыча где-то
там на Низу баржа с тюленем осталась и должна идти к Макарью. А
как у Макарья цены стали самые низкие,
как есть в убыток, по рублю да по рублю с гривной, так он и просит меня остановить его баржу, ежели пойдет мимо Царицына, а Корнею велел плыть ниже, до самой Бирючьей Косы, остановил бы ту баржу, где встретится.
Вдруг ровно его осветило. «Митя не в ярманке ли? — подумал он. — Не сбирался он к Макарью, дел у него в Петербурге по горло, да притом же за границу собирался ехать и
там вплоть до глубокой осени пробыть… Однако ж кто его знает… Может быть, приехал!.. Эх,
как бы он у Макарья был».
Сколько ни отговаривался Веденеев,
какие доводы ни приводил о крайней надобности побывать
там и сям, Зиновий Алексеич не пустил его, а Татьяна Андревна, лишних речей не разводя, спрятала его картуз в своей комнате.
—
Как возможно!.. — молвил Флор Гаврилов. — И далеко
там, и грязно, а уж вонь такая, что не приведи Господи. Теперь на самой ярманке много гостиниц понастроили, хозяевам по пристаням не след теперь проживать…
— Да ведь я два раза
там был, записку оставил, — сказал Меркулов. — Наказывал коридорному,
как только воротится Зиновий Алексеич, тотчас бы подал ему записку. Еще на чай дал ему.
— Не отрекусь от слова, по уговору отдам, по той цене, что сегодня будет, — ответил Меркулов. — Мы вот
как сделаем, Василий Петрович. Ужо часа в три будьте дома, я зайду за вами, и вместе поедем на биржу.
Там узнаем настоящую цену,
там, пожалуй, и условие напишем.
— А ты подь туда да сядь рядом с женихом-то. Всяку болесть
как рукой снимет, — говорила Татьяна Андревна. — Поди же, поди, Лизавета, ступай, говорят тебе, ступай к нему поскорее — твое место
там, а не здесь. На что это похоже?.. Приехал жених, а она хорониться от него вздумала. Ступай же, ступай!
К Манефиным въехать никак невозможно — кто их знает, что
там творится, о чем говорится, почем знать,
как встретит Манефа?
Открыла тайничок —
там бумажка, та самая, что писала Манефа тогда,
как Фленушка, избавясь от огненной смерти в Поломском лесу, воротилась жива и невредима с богомолья из невидимого града Китежа.
— Тише!.. — руку подняв, шепотом молвила Фленушка. — Следят!.. Тише,
как можно тише!.. Дальше пойдем, туда, где кустарник погуще, к Елфимову.
Там место укромное,
там никто не увидит.
— Потерпи же!.. Потерпи, голубчик!.. Желанный ты мой, ненаглядный!.. До верхотины Вражка не даль
какая. — Так нежно и страстно шептала Фленушка, ступая быстрыми шагами и склоняясь на плечо Самоквасова. —
Там до́сыта наговоримся… — ровно дитя, продолжала она лепетать. — Ох,
как сердце у меня по тебе изболело!.. Исстрадалась я без тебя, Петенька, измучилась! Не брани меня. Марьюшка мне говорила… знаешь ты от кого-то… что с тоски да с горя я пить зачала…
Так веселятся в городке, окруженном скитами. Тот же дух в нем царит, что и в обителях, те же нравы, те же преданья, те ж обиходные, житейские порядки… Но ведь и по соседству с тем городком есть вражки, уютные полянки и темные перелески. И
там летней порой чуть не каждый день бывают грибовные гулянки да ходьба по ягоды, и
там до петухов слушает молодежь,
как в кустиках ракитовых соловушки распевают, и
там… Словом, и
там, что в скитах, многое втайне творится…
Распахнулась
там занавеска… «Проснулась, встает моя дорогая… — думает Петр Степаныч. — Спроважу Ермила, к ней пойду… Пущай их
там постригают!.. А мы?.. Насладимся любовью и все в мире забудем. Пускай их в часовне поют! Мы с нею в блаженстве утонем…
Какая ножка у нее,
какая…»
А тут,
как нарочно, разные слухи пошли по ярманке: то говорят, что какого-то купчика в канаве нашли, то затолкуют о мертвом теле, что на Волге выплыло, потом новые толки:
там ограбили, тут совсем уходили человека…
— Не знаю еще,
как вам сказать, — отвечала Марья Ивановна. — В Рязанскую губернию к братьям Луповицким пробираюсь. Отсюда до Мурома на пароходе думаю ехать. А оттоль до Родякова рукой подать — может быть, и заверну туда. Давно не бывала
там.
Бывало, маленьким
как был, зима-то тянется, тянется, и конца, кажись, ей нет, а теперь, только что выпал снег, оглянуться не успеешь, ан и Рождество, а
там и Масленица и Святая с весной.
Хозяин уж смекнул, про
какую шапчонку и про
какой подожок его спрашивают. Пошлет он знакомого покупателя по шляпным да по щепяным рядам только тогда, когда в лавке есть люди ненадежные, а то без всяких разговоров поведет его прямо в палатку и
там продаст ему сколько надо венчиков, то есть шапчонок, и разрешительных молитв — подожков.
— Да. Это так… Верно… Только вправду ли ему молятся от винного-то запойства?.. Теперь постой, вот что я вспомнил: видел раз у церковников таблицу такую, напечатана она была, по всем церквам ее рассылали, а на ней «Сказание киим святым, каковые благодати исцеления от Бога даны». И
там точно что напечатано про Моисея Мурина. Только думал я, не новшество ль это Никоново…
Как по-твоему, Герасим Силыч?
—
Там уж
как присудят, — решил голова. — Ваше дело теперь не шумаркать, а тихо да смирно выжидать,
какая вам линия выпадет. Вот что!..
—
Как же было не заехать-то? — сказала Марья Ивановна. — Я так люблю вашу Дунюшку, что никак не могла утерпеть, чтобы с ней не повидаться… А погостивши у братьев, может быть, и совсем в Фатьянку на житье перееду. Я
там и домик уж себе построила, и душ двадцать пять крестьян туда перевела.
— Кажется, немножко понимаю, а впрочем,
там много, что мне не по уму, — с простодушной, детской откровенностью и милой простотой отвечала Дуня, восторженно глядя на Марью Ивановну и горячо целуя ее руку. — И в других книжках тоже не всякое слово могу понимать… Неученая ведь я!.. А уж
как рада я вам, Марья Ивановна!.. Вы ученая, умная — теперь вы мне все растолкуете.
Вздумаете съездить в Фатьянку — поезжайте, осмотрите
там все, распорядитесь, опять к нам,
как в свой дом, милости просим…
А
там впереди — труд и болезнь,
как царь Давыд в псалтыре написал…
— Года этак через два,
как стал я у хана проживать, — говорил Хлябин, — иду раз по базару, навстречу мне русский —
там издали своего брата узнаешь.
— Вот нужно было! — молвил с досадой Марко Данилыч. — Языки-то больно долги у вас
там! Говорили бы да оглядывались, а то с дуру,
как с дубу.
— Этого мне никак сделать нельзя, сударыня Варвара Петровна.
Как же можно из дядина дома уйти? — пригорюнившись, с навернувшимися на глазах слезами, сказала Лукерьюшка. — Намедни по вашему приказанью попросилась было я у него в богадельню-то, так он и слышать не хочет, ругается. Живи, говорит, у меня до поры до времени, и, ежель выпадет случай, устрою тебя. Сначала, говорит, потрудись, поработай на меня, а
там, даст Бог, так сделаю, что будешь жить своим домком…
Велела в субботу,
как только смеркнется, приходить ко вратам сионской горницы и пребывать
там в благоговейном молчанье, пока не отверзутся врата истинной жизни и не снимется завеса с сокровенной тайны.
А ежели тебе, дражайшая моя дочка Авдотья Марковна, житие в Луповицах хорошее и безобидное, то живи у Марьи Ивановны дольше того срока,
какой я тебе на прощанье дал, для того, что я из Саратова сплыву в Астрахань, а управившись
там, проеду, может статься, в Оренбург по некоему обстоятельству, а домой ворочусь разве к самому Макарью.
— Ладно-с, оченно даже хорошо-с. Можно и векселя взять, — сказал Белянкин. — Да дело-то, Степан Федорыч, завтра ранним утром надо покончить. Когда ж векселя-то писать? Ночью ни один маклер не засвидетельствует… А после давешнего разговора с Лебякиным да с Колодкиным они завтра же пойдут умасливать доронинских зятьев, чтоб поверили им на неделю
там, что ли… Верно знаю о том, сам своими ушами вечор слышал,
как они сговаривались.
— Так вот что: парень ты речистый, разговоры водить мастер. Такого мне теперь и надо, — сказал Марко Данилыч. — Сегодня вечером приходи в Рыбный трактир,
там будут все наши. А дело будет тебе вот
какое…
— А право, знатная бы вышла из тебя игуменья, — смеясь, продолжал Патап Максимыч. — Стал бы ты в обители-то
как сыр в масле кататься!
Там бы тебе раз по десяти на году-то пришлось крестины справлять. Право…
— Да
какой же вам власти? Двери в церковь, где эта власть есть, открыты, — сказал Сергей Андреич. — А ежели есть сомненье насчет обряда, в единоверие ступай —
там ваш обряд твердо соблюдается.
— Не беспокойтесь, — сказал Чапурин. — Деньги будут. Не к тому я сундук поминал, чтоб деньги вынимать, а надо бы знать, кому сколько платить, с кого получить и в
какие сроки. Да мало ль
каких делов
там найдется — а нужно, чтобы все было на описи.