Неточные совпадения
Поровнявшись с хозяйкиною кухней,
как и всегда отворенною настежь, он осторожно покосился в нее глазами, чтоб оглядеть предварительно: нет ли
там, в отсутствие Настасьи, самой хозяйки, а если нет, то хорошо ли заперты двери в ее комнате, чтоб она тоже как-нибудь оттуда не выглянула, когда он за топором войдет?
— Да что они
там, дрыхнут или передушил их кто? Тррреклятые! — заревел он
как из бочки. — Эй, Алена Ивановна, старая ведьма! Лизавета Ивановна, красота неописанная! Отворяйте! У, треклятые, спят они, что ли?
Наконец, пришло ему в голову, что не лучше ли будет пойти куда-нибудь на Неву?
Там и людей меньше, и незаметнее, и во всяком случае удобнее, а главное — от здешних мест дальше. И удивился он вдруг:
как это он целые полчаса бродил в тоске и тревоге, и в опасных местах, а этого не мог раньше выдумать! И потому только целые полчаса на безрассудное дело убил, что так уже раз во сне, в бреду решено было! Он становился чрезвычайно рассеян и забывчив и знал это. Решительно надо было спешить!
— Еще бы; а вот генерала Кобелева никак не могли
там при мне разыскать. Ну-с, долго рассказывать. Только
как я нагрянул сюда, тотчас же со всеми твоими делами познакомился; со всеми, братец, со всеми, все знаю; вот и она видела: и с Никодимом Фомичом познакомился, и Илью Петровича мне показывали, и с дворником, и с господином Заметовым, Александром Григорьевичем, письмоводителем в здешней конторе, а наконец, и с Пашенькой, — это уж был венец; вот и она знает…
А ну
как уж знают и только прикидываются, дразнят, покуда лежу, а
там вдруг войдут и скажут, что все давно уж известно и что они только так…
А ну
как у них
там сторожа стоят, полицейские!
— Кой черт улики! А впрочем, именно по улике, да улика-то эта не улика, вот что требуется доказать! Это точь-в-точь
как сначала они забрали и заподозрили этих,
как бишь их… Коха да Пестрякова. Тьфу!
Как это все глупо делается, даже вчуже гадко становится! Пестряков-то, может, сегодня ко мне зайдет… Кстати, Родя, ты эту штуку уж знаешь, еще до болезни случилось, ровно накануне того,
как ты в обморок в конторе упал, когда
там про это рассказывали…
Его почему-то занимало пенье и весь этот стук и гам,
там, внизу… Оттуда слышно было,
как среди хохота и взвизгов, под тоненькую фистулу разудалого напева и под гитару, кто-то отчаянно отплясывал, выбивая такт каблуками. Он пристально, мрачно и задумчиво слушал, нагнувшись у входа и любопытно заглядывая с тротуара в сени.
А
как стал бы третью тысячу считать — нет, позвольте: я, кажется,
там, во второй тысяче, седьмую сотню неверно сосчитал, сомнение берет, да бросил бы третью, да опять за вторую, — да этак бы все-то пять…
— Уверяю, заботы немного, только говори бурду,
какую хочешь, только подле сядь и говори. К тому же ты доктор, начни лечить от чего-нибудь. Клянусь, не раскаешься. У ней клавикорды стоят; я ведь, ты знаешь, бренчу маленько; у меня
там одна песенка есть, русская, настоящая: «Зальюсь слезьми горючими…» Она настоящие любит, — ну, с песенки и началось; а ведь ты на фортепианах-то виртуоз, мэтр, Рубинштейн… Уверяю, не раскаешься!
–…У ней, впрочем, и всегда была эта… привычка, и
как только пообедала, чтобы не запоздать ехать, тотчас же отправилась в купальню… Видишь, она как-то
там лечилась купаньем; у них
там ключ холодный есть, и она купалась в нем регулярно каждый день, и
как только вошла в воду, вдруг с ней удар!
— И прекрасно, Дунечка. Ну, уж
как вы
там решили, — прибавила Пульхерия Александровна, — так уж пусть и будет. А мне и самой легче: не люблю притворяться и лгать; лучше будем всю правду говорить… Сердись, не сердись теперь Петр Петрович!
«Этому тоже надо Лазаря петь, — думал он, бледнея и с постукивающим сердцем, — и натуральнее петь. Натуральнее всего ничего бы не петь. Усиленно ничего не петь! Нет! усиленно было бы опять ненатурально… Ну, да
там как обернется… посмотрим… сейчас… хорошо иль не хорошо, что я иду? Бабочка сама на свечку летит. Сердце стучит, вот что нехорошо!..»
Я в том смысле, что тут надо бы поболее точности, так сказать, более наружной определенности: извините во мне естественное беспокойство практического и благонамеренного человека, но нельзя ли тут одежду, например, особую завести, носить что-нибудь, клеймы
там, что ли,
какие?..
— Вы уж уходите! — ласково проговорил Порфирий, чрезвычайно любезно протягивая руку. — Очень, очень рад знакомству. А насчет вашей просьбы не имейте и сомнения. Так-таки и напишите,
как я вам говорил. Да лучше всего зайдите ко мне туда сами… как-нибудь на днях… да хоть завтра. Я буду
там часов этак в одиннадцать, наверно. Все и устроим… поговорим… Вы же,
как один из последних,
там бывших, может, что-нибудь и сказать бы нам могли… — прибавил он с добродушнейшим видом.
— Да ты что же! — крикнул вдруг Разумихин,
как бы опомнившись и сообразив, — да ведь красильщики мазали в самый день убийства, а ведь он за три дня
там был? Ты что спрашиваешь-то?
Вдруг ему показалось, что дверь из спальни чуть-чуть приотворилась и что
там тоже
как будто засмеялись и шепчутся.
— Нам вот все представляется вечность
как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет
там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность. Мне, знаете, в этом роде иногда мерещится.
— Отца. Я по улице шла,
там подле, на углу, в десятом часу, а он будто впереди идет. И точно
как будто он. Я хотела уж зайти к Катерине Ивановне…
—
Как не может быть? — продолжал Раскольников с жесткой усмешкой, — не застрахованы же вы? Тогда что с ними станется? На улицу всею гурьбой пойдут, она будет кашлять и просить и об стену где-нибудь головой стучать,
как сегодня, а дети плакать… А
там упадет, в часть свезут, в больницу, умрет, а дети…
Все сижу и уж так рад походить минут пять… геморрой-с… все гимнастикой собираюсь лечиться;
там, говорят, статские, действительные статские и даже тайные советники охотно через веревочку прыгают-с; вон оно
как, наука-то, в нашем веке-с… так-с…
— Ну, так вот
там, так сказать, и примерчик на будущее, — то есть не подумайте, чтоб я вас учить осмелился: эвона ведь вы
какие статьи о преступлениях печатаете!
Да ведь
там мужики живут, настоящие, посконные, русские; этак ведь современно-то развитый человек скорее острог предпочтет, чем с такими иностранцами,
как мужички наши, жить, хе-хе!
— Одно словцо-с, Родион Романович;
там насчет всего этого прочего
как бог приведет, а все-таки по форме кой о чем придется спросить-с… так мы еще увидимся, так-с.
—
Какие это
там поминки устраиваются у этой… у вдовы-то? — спросил вдруг Петр Петрович, перерывая Андрея Семеновича на самом интереснейшем месте.
— Всего только во втором, если судить по-настоящему! Да хоть бы и в четвертом, хоть бы в пятнадцатом, все это вздор! И если я когда сожалел, что у меня отец и мать умерли, то уж, конечно, теперь. Я несколько раз мечтал даже о том, что, если б они еще были живы,
как бы я их огрел протестом! Нарочно подвел бы так… Это что, какой-нибудь
там «отрезанный ломоть», тьфу! Я бы им показал! Я бы их удивил! Право, жаль, что нет никого!
Тут надобно вести себя самым деликатнейшим манером, действовать самым искусным образом, а она сделала так, что эта приезжая дура, эта заносчивая тварь, эта ничтожная провинциалка, потому только, что она какая-то
там вдова майора и приехала хлопотать о пенсии и обивать подол по присутственным местам, что она в пятьдесят пять лет сурьмится, белится и румянится (это известно)… и такая-то тварь не только не заблагорассудила явиться, но даже не прислала извиниться, коли не могла прийти,
как в таких случаях самая обыкновенная вежливость требует!
Потом, что хотите избежать благодарности и чтоб, ну,
как это
там говорится: чтоб правая рука, что ль, не знала… одним словом, как-то этак…
—
Какое мне дело, что вам в голову пришли
там какие-то глупые вопросы, — вскричал он. — Это не доказательство-с! Вы могли все это сбредить во сне, вот и все-с! А я вам говорю, что вы лжете, сударь! Лжете и клевещете из какого-либо зла на меня, и именно по насердке за то, что я не соглашался на ваши вольнодумные и безбожные социальные предложения, вот что-с!
— Так, так, это так! — в восторге подтверждал Лебезятников. — Это должно быть так, потому что он именно спрашивал меня,
как только вошла к нам в комнату Софья Семеновна, «тут ли вы? Не видал ли я вас в числе гостей Катерины Ивановны?» Он отозвал меня для этого к окну и
там потихоньку спросил. Стало быть, ему непременно надо было, чтобы тут были вы! Это так, это все так!
— Ате деньги… я, впрочем, даже и не знаю, были ли
там и деньги-то, — прибавил он тихо и
как бы в раздумье, — я снял у ней тогда кошелек с шеи, замшевый… полный, тугой такой кошелек… да я не посмотрел на него; не успел, должно быть… Ну, а вещи, какие-то все запонки да цепочки, — я все эти вещи и кошелек на чужом одном дворе, на В — м проспекте под камень схоронил, на другое же утро… Все
там и теперь лежит…
Я просто убил; для себя убил, для себя одного; а
там стал ли бы я чьим-нибудь благодетелем или всю жизнь,
как паук, ловил бы всех в паутину и из всех живые соки высасывал, мне, в ту минуту, все равно должно было быть!..
Да и увлекаться этак мне, следователю, совсем даже неприлично: у меня вон Миколка на руках, и уже с фактами, —
там как хотите, а факты!
А я вам, вот самим богом клянусь, так «
там» подделаю и устрою, что ваша явка выйдет
как будто совсем неожиданная.
А засади я вас в тюремный-то замок — ну месяц, ну два, ну три посидите, а
там вдруг и, помяните мое слово, сами и явитесь, да еще
как, пожалуй, себе самому неожиданно.
Мне объявили, что мое знакомство и она, и дочь ее могут принимать не иначе
как за честь; узнаю, что у них ни кола ни двора, а приехали хлопотать о чем-то в каком-то присутствии; предлагаю услуги, деньги; узнаю, что они ошибкой поехали на вечер, думая, что действительно танцевать
там учат; предлагаю способствовать с своей стороны воспитанию молодой девицы, французскому языку и танцам.
— Вот, посмотрите сюда, в эту вторую большую комнату. Заметьте эту дверь, она заперта на ключ. Возле дверей стоит стул, всего один стул в обеих комнатах. Это я принес из своей квартиры, чтоб удобнее слушать. Вот
там сейчас за дверью стоит стол Софьи Семеновны;
там она сидела и разговаривала с Родионом Романычем. А я здесь подслушивал, сидя на стуле, два вечера сряду, оба раза часа по два, — и, уж конечно, мог узнать что-нибудь,
как вы думаете?
У тебя, может быть, и бог знает
какие дела и планы в голове, или мысли
там какие-нибудь зарождаются; так мне тебя и толкать под руку: об чем, дескать, думаешь?
— Что же
там, служба
какая, карьера, что ли, тебе?
— А-а-а! Слыхом не слыхать, видом не видать, а русский дух…
как это
там в сказке… забыл! М-мае п-па-чтенье! — вскричал вдруг знакомый голос.
Там была свобода и жили другие люди, совсем непохожие на здешних,
там как бы самое время остановилось, точно не прошли еще века Авраама и стад его.