Неточные совпадения
В стары годы на Горах росли леса кондовые, местами досель они уцелели, больше по
тем местам, где чуваши́, черемиса да мордва живут. Любят
те племена леса дремучие да рощи темные, ни один из них
без ну́жды деревцá не тронет; рони́ть лес
без пути, по-ихнему, грех великий, по старинному их закону: лес — жилище богов. Лес истреблять — Божество оскорблять, его дом разорять, кару на себя накликать. Так думает мордвин, так думают
и черемис,
и чувашин.
— Мудрено, брат, придумал, — засмеялся приказчик. — Ну, выдам я тебе пачпорт, отпущу, как же деньги-то твои добуду?.. Хозяин-то ведь, чать, расписку тоже спросит с меня. У него, брат, не как у других —
без расписок ни единому человеку медной полушки не велит давать, а за всякий прочет, ежели случится, с меня вычитает… Нет, Сидорка, про
то не моги
и думать.
Рыбные промышленники, судохозяева
и всякого другого рода хозяева с большой охотой нанимают слепых:
и берут они дешевле,
и обсчитывать их сподручней,
и своим судом можно с ними расправиться, хоть бы даже
и посечь, коли до
того доведется. Кому
без глаз-то пойдет он жалобиться? Еще вдосталь накланяется, только, батюшки, отпустите. Марко Данилыч слепыми не брезговал — у него
и на ловлях,
и на баржах завсегда их вдоволь бывало… Потому, выгодно.
— По нынешним обстоятельствам нашему брату чем ни торгуй,
без Питера невозможно, — ответил Никита Федорыч. — Ежели дома на Волге век свой сидеть, не
то чтобы нажить что-нибудь, а
и то, что после батюшки покойника осталось, не увидишь, как все уплывет.
Лет десять ему было уж, Микитушке, как родитель его, наскучив одинокой жизнью
и тем, что в его богатом доме
без бабы пустым пахло,
без прямой хозяйки все лезло врознь, — вздумал жениться на бедной молоденькой девушке.
— На
то кредит…
Без кредиту шагу нельзя ступить, на нем вся коммерция зиждется… Деньги что? Деньги что вода в плесу — один год мелко, а в другой дна не достанешь, омут. Как вода с места на место переливается, так
и деньги — на
то коммерция! Конечно, тут самое главное дело: «не зевай»… Умей, значит, работáть, умей
и концы хоронить.
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь сам ты знаешь, что в рыбном деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части дело подойди, маху не дам
и советоваться не стану ни с кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг знаю вдоль
и поперек. А по незнаемому делу как зря поступить?
Без хозяйского
то есть приказу?.. Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели что не так, в ответе перед ним будешь.
— Красота-то где будет церковная? Ведь
без малого двести годов сияла она в наших часовнях, двести годов творились в них молитвы по древнему чину за всех христиан православных…
И того лишиться должны!.. Распу́дится наше словесное стадо, смолкнет пение за вся человеки
и к
тому не обновится… Древнее молчание настанет… В вертепах
и пропастях земных за имя Христово придется нам укрываться…
— Это я точно слыхал,
и не один даже раз разговаривал про них с отцом Никифором, — молвил Василий Петрович. — В
том только у меня сумнительство на ихний счет, что ведь с чего-нибудь взял же народ про Сергея так рассказывать.
Без огня дыма, матушка, не бывает.
— До последней капельки. Одна ведь только она была. При ней пошло не
то житье. Известно, ежели некому добрым хозяйством путем распорядиться, не
то что вотчина, царство пропадет. А ее дело девичье. Куда же ей? Опять же
и чудит
без меры. Ну
и пошло все врознь, пошло да
и поехало. А вы, смею спросить, тоже из господ будете?
— Как так? Да нешто можно
без обеда? — с удивленьем вскликнул Морковников. — Сам Господь указал человеку четырежды во дню пищу вкушать
и питие принимать: поутру́ завтракать, потом полудничать, как вот мы теперь, после
того обедать, а вечером на сон грядущий ужинать… Закон, батюшка… Супро́тив Господня повеленья идти не годится. Мы вот что сделаем: теперича отдохнем, а вставши, тотчас
и за обед… Насчет ужина здесь, на пароходе, не стану говорить, придется ужинать у Макарья… Вы где пристанете?
— Нельзя, голубчик, нельзя, — стоял на своем Морковников. — Ты продавец, я покупатель, —
без того нельзя, чтобы не угоститься… я тебя угощаю…
И перечить ты мне не моги, не моги… Нечего тут — расходы пополам… Это, батюшка, штуки немецкие, нашему брату, русскому человеку, они не под стать… я угощаю — перечить мне не моги… Ну, поцелуй меня, душа ты моя Никита Федорыч, да пойдем скорей. Больно уж я возлюбил тебя.
Да, окроме
того, кто холстика попадье, кто овощей со своего огорода, работа какая у попа случится,
без зова придут
и медной копейки с него не возьмут.
— Ярманка, сударь, место бойкое, недобрых людей в ней довольно, всякого званья народу у Макарья не перечтешь. Все едут сюда, кто торговать, а кто
и воровать… А за нашим хозяином нехорошая привычка водится: деньги да векселя завсегда при себе носит… Долго ль до греха?.. Подсмотрит какой-нибудь жулик да в недобром месте
и оберет дочиста, а не
то и уходит еще, пожалуй… Зачастую у Макарья бывают такие дела. Редкая ярманка
без того проходит.
Та мастерская была также по-скитски построена — ни дать ни взять обительская келарня, только
без столов,
без скамей
и без налоя перед божницей.
— Дела, матушка, дела подошли такие, что никак было невозможно по скорости опять к вам приехать, — сказал Петр Степаныч. — Ездил в Москву, ездил в Питер, у Макарья
без малого две недели жил… А не остановился я у вас для
того, чтобы на вас же лишней беды не накликать. Ну как наедет
тот генерал из Питера да найдет меня у вас?.. Пойдут спросы да расспросы, кто, да откуда, да зачем в женской обители проживаешь…
И вам бы из-за меня неприятность вышла… Потому
и пристал в сиротском дому.
— Един Бог властен в животе
и смерти, — молвила на
то Манефа. —
Без его воли влас с головы не падет… Премудро сокрыл он день
и час кончины нашей. Как же ты говоришь, что следом за мной отойдешь? Опричь Бога, о
том никто не ведает.
— Нет, матушка. В Казани я с весны не бывал, с весны не видел дома родительского… Да
и что смотреть-то на него после дедушки?.. Сами изволите знать, каковы у нас с дядей дела пошли, — отвечал Петр Степаныч. — В Петербург да в Москву ездил, а после
того без малого месяц у Макарья жить довелось.
— То-то
и есть, почтеннейший Тимофей Гордеич. Нешто
без дела стал бы я вас беспокоить, спрашивать об нем?.. — с притворной досадой молвил Дмитрий Петрович.
Отец куда следует подал объявление; Герасима по всем городам
и уездам будто бы разыскивали, извели на
то немало бумаги, но так как нигде не нашли,
то и завершили дело
тем, что зачислили Герасима Чубалова
без вести пропавшим.
Чтение книг
без разбора
и без разумного руководства развило в нем пытливость ума до болезненности. Еще в лесу много начитался он об антихристе, о нынешних последних временах
и о
том, что истинная Христова вера иссякла в людях
и еще во дни патриарха Никона взята на небо, на земле же сохранилась точию у малого числа людей, пребывающих в сокровенности,
тех людей, про которых сам Господь сказал в Евангелии: «Не бойся, малое стадо».
Составился вокруг порожнего ведерка сход,
и на
том сходе решено было завтра же ехать старосте в волость, объявить там о добровольной явке из бегов пропадавшего
без вести крестьянина Герасима Чубалова, внести его в списки
и затем взыскать с него переплаченные обществом за него
и за семейство его подати
и повинности, а по взыскании
тех денег пропить их, не откладывая, в первое же после
того взыска воскресенье.
— Полно, родная, перестань убиваться, — любовно молвил он ей, положив руку на ее плечо. — Бог не
без милости, не унывай, а на него уповай. Снова пошлет он тебе
и хорошую жизнь
и спокойную. Молись, невестушка, молись милосердному Господу — ведь мы к нему с земной печалью, а он, свет, к нам с небесной милостью. Для
того и не моги отчаиваться, не смей роптать.
То знай, что на каждого человека Бог по силе его крест налагает.
Оставалось восьмилетней Палаше после родителя-тысячника завидное для крестьянского быта именье: большой новый дом,
и в нем полная чаша; кроме
того, товару целковых тысячи на полторы, тысяча
без малого в долгах да тысячи две в наличности.
Оно правда — купчая наша, ну
и расходы тоже были,
без того уж нельзя…
Не обошлось
без того, чтоб
и самому толчков не надавали.
Хозяин уж смекнул, про какую шапчонку
и про какой подожок его спрашивают. Пошлет он знакомого покупателя по шляпным да по щепяным рядам только тогда, когда в лавке есть люди ненадежные, а
то без всяких разговоров поведет его прямо в палатку
и там продаст ему сколько надо венчиков,
то есть шапчонок,
и разрешительных молитв — подожков.
— А Господь их знает. Шел на службу, были
и сродники, а теперь кто их знает. Целый год гнали нас до полков, двадцать пять лет верой
и правдой Богу
и великому государю служил,
без малого три года отставка не выходила, теперь вот четвертый месяц по матушке России шагаю, а как дойду до родимой сторонушки, будет ровно тридцать годов, как я ушел из нее… Где, чать, найти сродников? Старые, поди, подобрались, примерли, которые новые народились —
те не знают меня.
Пошел на службу, потерпи
и нужду,
без того нельзя, — отвечал солдат.
— А насчет Терентья, будучи в Астрахани, я так рассудил: слышу — на каждом базаре он всякому встречному
и поперечному рассказывает про свои похожденья
и ни разу не обойдется
без того, чтобы Мокея Данилыча не помянуть.
— То-то
и есть, а
то орать
без пути да ругаться, — ворчал Корней. —
И у нас голова-то не навозом набита,
и мы тоже кой-что смекаем. Так-то, Марко Данилыч, — добавил он с наглой улыбкой.
«Тут не
без колдовства, — говаривали соседи про Луповицких, — отец был фармазоном, за
то на старости лет
и в монастырь попал грехи замаливать.
— Как к нему писать? — молвил в раздумье Николай Александрыч. — Дело неверное. Хорошо, если в добром здоровье найдешь его, а ежели запил? Вот что я сделаю, — вложу в пакет деньги,
без письма. Отдай ты его если не самому игумну, так казначею или кто у них делами теперь заправляет. А не отпустят Софронушки,
и пакета не отдавай… А войдя к кому доведется — прежде всего золотой на стол. Вкладу, дескать, извольте принять. Да, опричь
того, кадочку меду поставь. С пуд хоть, что ли, возьми у Прохоровны.
—
Без надежной поруки
того дела открыть тебе нельзя, — сказал Созонович. — Нельзя
и в соборе праведных оставаться. Оставьте нас, Дмитрий Осипыч. Одно могу позволить вам — посмотрите, чем занимаемся мы, слушайте, что читаем… Кого же, однако, ставите порукой, что никому не скажете о нашей тайне, хотя бы до смертной казни дошло?
Урожай плодов бывал в нем обильный,
и каждый год горожане от первого до последнего завидовали Степану Алексеичу Кислову, отставному почтмейстеру, хозяину
того дома,
и обкрадывали его сад
без всякого милосердия.
И скоту Кислова порой доставалось:
то барана,
то теленка украдут, о курах да утках нечего
и говорить, лошадей даже с конюшни сводили,
и все оставалось
без взысканья
и наказанья.
И не бывало после
того собранья людей Божьих
без участия в них Катерины Степановны.
—
И сам я
тех же мыслей, — решил игумен. — Хоть маленько
и погрешим, да ведь ни праведный
без порока, ни грешный
без покаяния не бывают на свете. Пущу я Софрона-то.
Это — сокровенная сионская горница. Тут бывают раденья Божьих людей. Рядом вдоль всей горницы коридор, а по другую его сторону семь небольших комнат, каждая в одно окно,
без дверей из одной в другую. Во время о́но в
те комнаты уединялись генеральские собутыльники с девками да молодками, а теперь люди Божьи, готовясь к раденью, облачаются тут в «белые ризы». Пред сионской горницей были еще комнаты, уставленные старой мебелью, они тоже бывали назаперти. Во всем нижнем этаже пахло сыростью
и затхлостью.
— Ни Марья Ивановна, ни ты не говорили мне про
то, что видела
и слышала я на раденьях. Я представить себе не могла, чтоб это было так исступленно,
без смысла,
без разума.
Ежели какую, хоша самую малую, обиду от кого получила, отпиши
без замедления на мое имя в Саратов, в гостиницу Голубову, а я
тем же часом сряжусь
и приеду,
и тогда обидчик милосердия
и ожидать не моги.
— Вот это так. Что дело,
то дело… Это как есть совершенно верно, — захохотал Седов. — Ежели Бог наличными поможет вам, ежели, значит, деньги на вас с неба свалятся, тогда можно вам
и без клада обойтись.
— Только, чур, наперед уговор, — начал молчавший Орошин. — Ежель на чем порешим, кажду малость делать сообща, по совету, значит, со всеми. Друг от дружки дел не таить, друг дружке ножки не подставлять.
Без того всем можно разориться, а ежели будем вести дела вкупе, тогда
и барыши возьмем хорошие,
и досыта насмеемся над Лебякиным, над Колодкиным
и над зятьями Доронина.
—
И тех фармазонов по времени начальство изловило, — продолжала Дарья Сергевна. —
И разослали их кого в Сибирь, кого в монастырь, в заточенье.
Без малого теперь сто годов
тому делу,
и с
той поры не слышно было в Миршéни про фармазонов, а теперь опять объявились — а вывезла
тех фармазонов из Симбирской губернии Марья Ивановна
и поселила на
том самом месте, где в старину бывали тайные фармазонские сборища…
— Человек в чем родился, в
том и помри, — сказал на
то Патап Максимыч. — Веру переменить — не рубаху сменить. А ежели до́ Бога, так я таких мыслей держусь, что, по какой вере ему ни молись, услышит он созданье рук своих. На что жиды — плут на плуте, мошенник на мошеннике,
и тех Господь небесной манной кормил.
Без конца он милосерд.
Будь он ангел, будь человек плоти
и крови, все равно — со смирением
и любовью преклонилась бы она перед ним,
и скажи ей
то существо хоть одно слово привета,
без малейшего сожаленья оставила бы она дом отца
и его богатство, с радостью
и весельем устремилась бы к неведомому, мыслями
и помышленьями отдалась бы ему
и всю жизнь была бы его безответной рабой
и верной ученицей, слила бы с ним свою непорочную жизнь…
— Думать надо, его обворовывают. Все тащат:
и приказчики,
и караванные,
и ватажные. Нельзя широких дел вести
без того, чтобы этого не было, — молвил луповицкий хозяин, Андрей Александрыч. —
И в маленьких делах это водится, а в больших
и подавно. Чужим добром поживиться нынче в грех не ставится, не поверю я, чтобы к Смолокурову в карман не залезали. Таковы уж времена. До легкой наживы все больно охочи стали.
С
той минуты, как случилась с ней перемена, не могла она равнодушно смотреть на женщину, завлекшую ее в новую веру, на
ту, кого еще так недавно звала своим светом
и радостью, говоря: «При вас я ровно из забытья вышла, а
без вас
и день в тоске,
и ночь в тоске, не глядела б
и на вольный свет».
Дух, видимо, явился в ней — радела
без устали, пламенно пророчествовала, открывая тайные помышления
и прегрешения даже
тех, кого до
тех пор не видала
и от кого ни слова не слыхивала.
И вот с самого великого собора, бывшего
без малого месяц
тому назад, она совсем изменилась: не принимает участья ни на святом кругу, ни за столом, сидит взаперти, тоскует, грустит
и просится к отцу домой.