Неточные совпадения
— Места за
глаза на двадцать, а пожалуй, и на тридцать стай достанет, —
сказала Макрина.
— Не люблю, — потупив
глаза,
сказала Дуня.
— Не приходится!.. Эко ты слово молвил, — с досадной усмешкой
сказал Смолокуров. — По всей Волге, по всей, можно
сказать, России всякому известно, что рыбному делу ты здесь голова. На всех пошлюсь, — прибавил он, обводя
глазами собеседников. — Соврать не дадут.
— Вы, Онисим Самойлыч, должно быть, так о себе представляете, что почта из Питера только для вас одних ходит, — лукаво прищурив
глаза, с язвительной усмешкой
сказал Веденеев.
— Ни за что на свете старым моим
глазам не признать вас, батюшка…
Скажите, сделайте милость, как вы нам родня-то?
— Ха-ха-ха-ха! — на всю квартиру расхохотался Смолокуров. — Да что ж это вы с нами делаете, Петр Степаныч? Обещали смех рассказать да с полчаса мучили, пока не
сказали… Нарочно, что ли, на кончик его сберегли! А нечего
сказать, утешили!.. Как же теперь «Искушение»-то? Как он к своему архиерею с молодой-то женой
глаза покажет… В диакониссы, что ли, ее?.. Ах он, шут полосатый!.. Штуку-то какую выкинул!.. Дарья Сергевна! Дунюшка! Подьте-ка сюда — одолжу! Угораздило же его!.. Ха-ха-ха!..
Багрецом белоснежное нежное личико Дуни подернулось, когда вскинула она
глазами на пышущего здоровьем, отвагой и весельем, опершись в бок левой рукой стоявшего перед ней со стаканом Самоквасова. Хочет что-то
сказать и не может.
— Что ж из того, что доверенность при мне, —
сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы от Меркулова не было нареканья… Сам понимаешь, что дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то
глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
«Пропотеет, авось хворь-то снимет», —
сказала сама про себя Дарья Сергевна и, заметив, что Дуня, закрыв
глаза, успокоилась, отошла тихонько от ее постели и, прочтя молитвы на сон грядущий, неслышными шагами отошла за ширмы, где стояла ее кровать.
—
Скажите, матушка, ей, чтоб она у нас побывала, —
сказала Дуня, и вся раскраснелась, а
глаза так и блестят. — Пожалуйста, не забудьте.
— Уху из самолучших стерлядей, что есть на пароходе, с налимьими печенками, на двоих, —
сказал Морковников. — Да чтобы стерлядь была сурская, да не мелюзга какая, а мерная, от
глаза до пера вершков тринадцать, четырнадцать.
— Маловато, парень. Накинь еще красненькую, —
сказала Марьюшка, бойко взглянув в
глаза Самоквасову.
Краснея и потупив
глаза, стала Дуня просить Марью Ивановну, но она ни того ни сего в ответ не
сказала. Не обещалась и не отказывала.
Как полотно побледнела Дуня, и
глаза ее разгорелись… Хотела что-то
сказать, но не могла… Задрожала вся и без памяти упала на руки Марьи Ивановны.
Сказал об этом брату с невесткой, те не знают, как и благодарить Герасима за новую милость… А потом, мало погодя, задрожал подбородок у Пелагеи Филиппьевны, затряслись у ней губы и градом полились слезы из
глаз. Вскочив с места, она хотела поспешно уйти из избы, но деверь остановил ее на пороге.
— Разве что так, — прищурив
глаз и глядя в лицо Смолокурову, молвил Чубалов. — А ведь ежели правду
сказать, так больно уж вы стали прижимисты, Марко Данилыч.
— Нельзя, мой друг, — улыбаясь и целуя Дуню,
сказала Марья Ивановна. — Ведь у меня тоже дела, хозяйство… Особенно теперь, как Фатьянку купила. Везде нужен свой
глаз. Кому ни поручи, все не так выйдет. Так ли, Марко Данилыч?
Печально посмотрела Дуня на Марью Ивановну. Отцовский
глаз уловил ее взгляд. Он
сказал...
— Не беспокойтесь, Марко Данилыч, —
сказала в ответ Марья Ивановна. — Дурного она у меня ничего не увидит, шагу прочь от нее не ступлю, с
глаз не спущу.
Когда явишься ты в среде малого стада, в сонме племени нового Израиля, и Божьи люди станут молиться на твоих
глазах истинной молитвой, не подумаешь ли ты по-язычески, не
скажешь ли в сердце своем: «Зачем они хлопают так неистово в ладоши, зачем громко кричат странными голосами?..»
— Этого мне никак сделать нельзя, сударыня Варвара Петровна. Как же можно из дядина дома уйти? — пригорюнившись, с навернувшимися на
глазах слезами,
сказала Лукерьюшка. — Намедни по вашему приказанью попросилась было я у него в богадельню-то, так он и слышать не хочет, ругается. Живи, говорит, у меня до поры до времени, и, ежель выпадет случай, устрою тебя. Сначала, говорит, потрудись, поработай на меня, а там, даст Бог, так сделаю, что будешь жить своим домком…
Сколько Пахом ни заговаривал с ним, он не переставал распевать стихиры и не сводил
глаз с потолка. Посидел гость и, видя, что больше ничего не добьется от распевшегося Мемнона,
сказал...
— Не можнá… Ни-ни! — жмуря
глаза и тряся головой,
сказал Субханкулов. — Кул бегя́л — бай ловил, кулу — так.
— Нет ли тут чего насчет веры, Марко Данилыч? — вполголоса
сказала Дарья Сергевна, робко поднимая
глаза на хмурого Марка Данилыча.
— Да, про нашу, про великороссийскую, —
сказал Колышкин, пристально глядя ему в
глаза.
— Ничего на это
сказать вам не могу, — склонив голову и опустив
глаза, едва слышно промолвил отец Прохор. — Не знаю… Не нам судить, един Господь все рассудит на праведном суде своем.
— Надо, мне кажется, скорей к отцу ее отвезти, чтобы чего-нибудь не вышло, —
сказал Андрей Александрыч. — Главное, огласки бы не вышло. Помните, что было с батюшкой, может то же и с нами случиться. Наверху
глаза зоркие. Самой пустой молвы довольно, чтобы весь корабль погубить. Увози ее, Машенька, скорей до греха.
А когда я
сказал, что вы еще не приехали, он долго метал в тоске здоровой рукой, а потом и
глаза закрыл.
Так прошло минуты две. Слышно только было тяжелое, порывистое дыханье Марка Данилыча. Наконец открыл он
глаза и, увидя возле себя дочь, чуть слышно и едва понятно
сказал...
Страшно ему на
глаза к тебе показаться, совестно, значит, —
сказала Аграфена Петровна.
— А, бывало, молвишь ему, что он тебе по мыслям пришелся, вздохнет, бывало, таково глубоко, да и
скажет тоскливо: «Как посмею я к ней на
глаза показаться?
— Частенько у меня бывает, —
сказал Колышкин, — да и живет неподалеку. С неделю назад прибежал он ко мне, бледный такой, расстроенный, и спрашивает, не слыхал ли я чего про Смолокурова и про его дочь. Я не знал еще ничего и
сказать не мог, а он ушел от меня такой притупленный, даже слезы, кажется, из
глаз выкатились.
— Что же мне теперь делать? Господа ради
скажите, Аграфена Петровна, что делать мне? — со слезами на
глазах спросил Самоквасов.
—
Скажи ему от меня, что никакого ответа не будет и чтоб он скорей уезжал с моего двора, — повысивши голос,
сказала Дуня, и
глаза ее загорелись пылким гневом.
— С приезда не удавалось еще мне поговорить с тобой с
глазу нá
глаз, —
сказала она Дуне. — Все кто-нибудь помешает: либо тятенька Патап Максимыч, либо Герасим Силыч, либо Дарья Сергевна, а не то ребятишки мои снуют по всем горницам и к тебе забегают.
— Что ж? Пусть их побегают, здесь просторно играть им, — молвила Дуня. И, зорко поглядевши в
глаза приятельнице,
сказала: — По
глазам вижу, Груня, что хочется тебе что-то
сказать мне. К добру али к худу будут речи твои?
— По
глазам вижу, что радехонька. Меня не проведешь, — улыбаясь и пристально глядя на Дуню,
сказала Аграфена Петровна.
У Дуни в
глазах помутилось, лицо вспыхнуло пламенем, губы судорожно задрожали, а девственная грудь высоко и трепетно стала подниматься, потом слезы хлынули из очей. Ни слова в ответ она не
сказала.
— Кому ж лучше Груни?.. —
сказала невеста, потупив свои голубые
глаза.
— А ведь как я погляжу на тебя, тетка Акулина, так глаза-то у тебя не лучше поповских, завидущие, —
сказала девушка из ежовских. Сродницей Акулине она приходилась, но за сплетни не больно любила ее.
— Хозяйкой отчего не быть, а в подхозяйки никому неохотно идти, —
сказала Лизавета, быстро взглянувши в
глаза послу архиерейскому.
— То же самое и она сейчас мне говорила, —
сказал Мокей Данилыч. — А как я один-то жизнь свою свекую? Кто ж мне на смертном одре
глаза закроет? Кто ж будет ходить за мной во время болезней? Спору нет, что будут в моем доме жить Герасим Силыч с племянником, да ведь это все не женская рука. Да и хозяйка в доме нужна будет.
Вот они, наши самарские, — прибавил он, указывая
глазами на сидевших в общей зале, — никто ее, можно
сказать, не видывал, хоть и веду я в городе жизнь открытую.