Неточные совпадения
Раскольники
этого толка хоть крестят и венчают
в церкви, но скорей голову на отсеченье дадут, чем на минутку войдут
в православный храм, хотя б и не во
время богослужения.
Когда Лещов рассказал дальновидной игуменье про Смолокурова, про его богатства, про то, что у него всего одна-единственная дочь, наследница всему достоянью, и что отцу желательно воспитать ее
в древлем благочестии, во всей строгости святоотеческих преданий, мать Манефа тотчас смекнула, что из
этого со
временем может выйти…
И снова подумалось Петру Степанычу, что Марко Данилыч осерчал на него… И оттого словно черная хмара разлилась по лицу его…
В это самое
время вошли Доронины.
— Помнишь, матушка Манефа тогда
в Шарпан уехала, а Василья-то Борисыча ко мне перевела на
время отлучки. Он
в тот самый день и пропади у нас, а тут неведомо какие люди Прасковью Патаповну умчали… Слышим после, а
это он ее выкрал да у попа Сушилы и побрачился.
В это самое
время из окна рубки, что над каютами, высунулся тощий, болезненный, с редкими прилизанными беловатыми волосами и с желто-зеленым отливом
в лице, бедно одетый молодой человек. Задыхаясь от кашля, кричал он на полового...
— Хоша бы насчет племянненки — конечно, не жила она
в обители, погостить лишь на краткое
время приехала, и выкрали ее не из кельи, а на гулянке, опять же и всю
эту самокрутку сам родитель для дурацкой, прости Господи, потехи своей состряпал…
Это могила преподобного Фотина, жившего
в давние
времена в долине, по имени его названной Фотиновой.
— Тебя-то зачем нелегкая сюда принесла? Ты-то зачем, покинувши дела, помчался с
этим проходимцем? Слушал я его, насказал сказок с три короба, только мало я веры даю им. Ты-то, спрашиваю я, ты-то зачем пожаловал?
В такое горячее
время… Теперь, пожалуй, там у нас все дело станет.
— Отпустите-ка ко мне на
это время Дунюшку-то, — сказала Марья Ивановна. — Ей бы было повеселее: у меня есть племянница ее лет, разве маленько будет постарше. Они бы подружились. Племянница моя девушка хорошая, добрая, и ей тоже приятно было бы видеть у себя такую милую гостью, и Дуне было бы весело. Сад у братьев огромный, десятинах на четырех, есть где погулять. И купанье
в саду, и теплицы. Отпустите, Марко Данилыч, привезу ее к вашему возврату
в сохранности.
— Со мной часто будет видаться, я буду ее поддерживать. Отец обещал отпускать ее ко мне
в Фатьянку. При мне не пойдет она
в адские ворота, не возвратится
в язычество, — твердо и решительно сказала Марья Ивановна. — На «приводе» я, пожалуй, буду ее поручницей и все
время, пока обитаю
в этом греховном теле, стану поддерживать ее на «правом пути».
—
Этого мне никак сделать нельзя, сударыня Варвара Петровна. Как же можно из дядина дома уйти? — пригорюнившись, с навернувшимися на глазах слезами, сказала Лукерьюшка. — Намедни по вашему приказанью попросилась было я у него
в богадельню-то, так он и слышать не хочет, ругается. Живи, говорит, у меня до поры до
времени, и, ежель выпадет случай, устрою тебя. Сначала, говорит, потрудись, поработай на меня, а там, даст Бог, так сделаю, что будешь жить своим домком…
Это было
в то
время, когда генерал Луповицкий, возвратясь из Петербурга, завел у себя корабль людей Божиих.
В это самое
время сквозь толпу продрался мальчишка лет девяти. Закинув ручонки за спину и настежь разинув рот, глядел он на Софронушку. А тот как схватит его за белые волосенки и давай трепать.
В истошный голос заревел мальчишка, а юрод во всю прыть помчался с погоста и сел на селе у колодца. Народ вало́м повалил за ним. Осталось на погосте человек пятнадцать, не больше.
Это — сокровенная сионская горница. Тут бывают раденья Божьих людей. Рядом вдоль всей горницы коридор, а по другую его сторону семь небольших комнат, каждая
в одно окно, без дверей из одной
в другую. Во
время о́но
в те комнаты уединялись генеральские собутыльники с девками да молодками, а теперь люди Божьи, готовясь к раденью, облачаются тут
в «белые ризы». Пред сионской горницей были еще комнаты, уставленные старой мебелью, они тоже бывали назаперти. Во всем нижнем этаже пахло сыростью и затхлостью.
— Благодари Бога, — молвила Марья Ивановна. —
Это значит, дух тебя, еще не приведенной
в истинную веру, коснулся своей благодатью… Будешь, будешь по
времени Богом обладать!.. Велика будешь
в Божьем дому — во пресветлом раю.
«Отчего ж во
время раденья так горело у меня
в голове, отчего так пылало нá сердце? — размышляет Дуня. — Отчего душа замирала
в восторге? Марья Ивановна говорит, что благодать меня озарила, святой голубь пречистым крылом коснулся души моей… Так ли
это?..»
— Что ж, однако,
это за тайна сокровенная? — промолвила она после недолгого молчанья. — Сколько
времени слышу я про нее… Вот и на собранье была, а тайны все-таки не узнала… Где ж она,
в чем?.. Не
в пляске же, не
в круженье, не
в безумных речах Софронушки, не
в дурацком реве дьякона…
—
В сие
время Божий ангел сходил с неба. Он стоял перед тобой и записывал обещанья твои. Помни
это.
— Полноте, Патап Максимыч. Я ведь
это только для деточек, — сказала Марфа Михайловна. — Молоды еще, со́блазнов пока, слава Богу, не разумеют. Зачем прежде поры-времени им знать про
эти дела?.. Пускай подольше
в ангельской чистоте остаются. По
времени узнают все и всего натерпятся. А память о добром детстве и на старости лет иной раз спасает от худого.
Что вынесла она
в это горькое
время, чего не передумала!..
И звучат
в ушах ее слова евангельские о последних
временах: «Тогда аще кто речет вам: се зде Христос или он-де — не имите веры; восстанут бо лжехристы и лжепророки и дадят знамения велия и чудеса, яко же прельстити…» «
Это они!..
— Думать надо, его обворовывают. Все тащат: и приказчики, и караванные, и ватажные. Нельзя широких дел вести без того, чтобы
этого не было, — молвил луповицкий хозяин, Андрей Александрыч. — И
в маленьких делах
это водится, а
в больших и подавно. Чужим добром поживиться нынче
в грех не ставится, не поверю я, чтобы к Смолокурову
в карман не залезали. Таковы уж
времена. До легкой наживы все больно охочи стали.
— Что во
время землетрясения тамошние люди молились, взирая на гору, об
этом также все из закавказских Божьих людей, от мала до велика,
в один голос говорят.
— Имею, — скромно опуская глаза, промолвил Денисов. — Я послан верховным пророком внушать
это верным-праведным. Была некогда проповедь покаяния, теперь
в последние дни мира настало
время проповеди послушания. Я и другие посланы на такую проповедь. Утвердить
в людях Божьих беззаветное повиновение воле пророческой — вот зачем послали меня.
Слышит Дуня — смолкли песни
в сионской горнице. Слышит — по обеим сторонам кладовой раздаются неясные голоса, с одной — мужские, с другой — женские.
Это Божьи люди
в одевальных комнатах снимают «белые ризы» и одеваются
в обычную одежду. Еще прошло несколько
времени, голоса стихли, послышался топот, с каждой минутой слышался он тише и тише. К ужину, значит, пошли. Ждет Дуня. Замирает у ней сердце — вот он скоро придет, вот она узнает тайну, что так сильно раздражает ее любопытство.
— Нужно вам сказать — только до
времени об
этом пока никому не говорите, — не
в долгом, надо полагать,
времени господам Луповицким будет разгром: наедет суд, обыски начнут у них
в доме делать, пойдет следствие.
— Об
этом, отец Прохор, нечего и толковать, — сказал Поликарп Андреич. — Опричь того, что Марку Данилычу я всегда и во всякое
время со всякой моей радостью готов услужить, насколько сил и уменья станет, мы бы и по-человечеству должны были принять участие
в таком несчастье Авдотьи Марковны. Не соскучилась бы только у нас, — прибавил он, обращаясь к Дуне.
— Самая богомерзкая, — быстро ответила Дуня. —
Это лжеучители, лжепророки и лжехристы, про которых истинный Христос сказал, что явятся они
в последние
времена мира.
— Да к чему
это ты, Груня, мне все рассказываешь? — сказала Дуня. — Ездил он
в Комаров, не ездил, — мне-то какое дело? И какое еще
время нашла говорить об
этом!
Тут нашли у него топорик и много дивились, как
это он не пустил его
в ход, оставаясь несколько
времени один на один с Чапуриным.
А все бы лучше, если бы на
это время и поселились здесь
в доме у Авдотьи Марковны, — говорил Чапурин.
— А
в этот раз, как были вы у меня с Аграфеной Петровной, не успел я вам сказать, что на короткое
время я отсюда отлучался.
Хорошо бы тебе воротиться на прежнее место, либо у меня пожить
в новом именье, но
этого до некоторого
временя исполнить невозможно, потому что случилось у нас неожиданное и великое несчастье.
В это самое
время робкими, неровными шагами вошел
в гостиную Петр Степаныч и стал у притолоки. Назад идти не хочется, подойти смелости нет.
— Нет. Та, слышь, еще молоденькая, а
эта старуха, свояченицей, слышь, доводилась она самому-то Смолокурову. Дарьей Сергевной зовут. Сколько-то лет тому назад
в Комарове жила она
в Манефиной обители. Смолокурова-то дочь обучалась ведь там
в одно
время с дочерьми Патапа Максимыча.
— Господи Исусе! — причитала она. — И хлеб-от вздорожал, а к мясному и приступу нет; на что уж дрова, и те
в нынешнее
время стали
в сапожках ходить. Бьемся, колотимся, а все ни сыты, ни голодны. Хуже самой смерти такая жизнь, просто сказать, мука одна, а богачи живут да живут
в полное свое удовольствие. Не гребтится им, что будут завтра есть; ни работы, ни заботы у них нет, а бедномy человеку от недостатков хоть петлю на шею надевай. За что ж
это, Господи!
— Ни
в токарню, ни
в красильню ни за что на свете не пойду — очень уж обидно будет перед батраками, — сказал Василий Борисыч. — Да к тому же за
эти дела я и взяться не сумею. Нет, уж лучше петлю на шею, один, по крайней мере, конец. А уж если такая милость, дядюшка, будет мне от тебя, так похлопочи, чтобы меня при тебе он послал. У тебя на чужой стороне буду рад-радехонек даже на побегушках быть, опять же по письменной части во всякое
время могу услужить. Мне бы только от Парашки куда-нибудь подальше.
В эту совсем почти заброшенную Асафову избу пришли воровские други его, а пришли врознь и
в разное
время, один пришел с одной стороны Осиповки, другой — с другой, чтобы,
в случае коли бы накрыли, не заметили бы по следу, что двое зараз из одного места приходили к Асафу.
Поставив лошадей, Никифор с Васильем Борисычем вошли
в избу. Не приборна она была, и сразу заметно, что запущена лишь
в последнее
время, но все же таки
в ней было тепло, а для приезжих
это было всего дороже.
Долго взад и вперед ходил по келье Семен Петрович.
Это была та сама келья, где
в прежнее
время жила Фленушка. Сколько проказ тут бывало, сколько хохота и веселья, а теперь все стало могилой, с самих стен, казалось, веяло какой-то скукой. Порядочно-таки прошло
времени, как вошла
в келью молодая, пригожая, но угрюмая и сумрачная белица. Ее никогда не видывал саратовец, бывая прежде
в Комарове.
— Какими
это судьбами не
в урочное
время пожаловал к нашему убожеству? — тихо промолвила мать Филагрия. —
В прежние годы летом всегда приезжал, а теперь вдруг перед Масленицей. Уж здоровы ли все, Ермолай Васильич и домашние его?
— Матушка Манефа ни
в какие дела теперь не вступает, все дела по обителям мне препоручила, — сказала мать Филагрия. — Теперь она здесь,
в Комарове, приехала сюда на короткое
время, а живет больше
в городе,
в тех кельях, что накупила на случай выгонки. Целая обитель у нее там, а я здешними делами заправляю, насколько подает Господь силы и крепости. Отдайте мне,
это все одно и то же. И прежде ведь матушка Манефа принимала, а расписки всем я писала. Ермолаю Васильичу рука моя известна.
— Прощайте, Семен Петрович, — сказала ему она. — Ермолаю Васильичу и всем домашним его поклонитесь от меня и ото всей нашей обители. Скажите им, что мы всегдашние их молитвенники. А ответ сегодня же вам пришлю. Только насчет будущего
времени, прошу я вас, у матери Таисеи и ни
в какой другой обители не останавливайтесь, а случится приехать
в наш скит, взъезжайте к Ермилу Матвеичу, иконнику. Строго об
этом накажу и матери Таисее и прочим игуменьям. Прощайте, Семен Петрович, всякого вам благополучия.
— То же самое и она сейчас мне говорила, — сказал Мокей Данилыч. — А как я один-то жизнь свою свекую? Кто ж мне на смертном одре глаза закроет? Кто ж будет ходить за мной во
время болезней? Спору нет, что будут
в моем доме жить Герасим Силыч с племянником, да ведь
это все не женская рука. Да и хозяйка
в доме нужна будет.
— Лодку! Лодку! — кричали между тем бывшие на палубе. — Скорей как можно лодку! Живей! Живей! Человек тонет! И как
это трап-от не приперли! Еще, пожалуй, отвечать придется, ежели потонет. А все
это наши ребята заболтались
в Батраках с девками, да и забыли запереть трап как следует. Ох,
эта молодежь, прости Господи! — Такие голоса раздавались
в то
время на палубе, а Алексей Лохматов больше и больше погружался
в воду.