Неточные совпадения
С краю исстари славных лесов Муромских,
в лесу Салавирском, что раскинулся по раздолью меж Сережей и Тешей,
в деревушке Родяковой, что стоит под самым
почти Муромом, тому назад лет семьдесят, а может и больше, жил-поживал бедный смолокур и потом «темный богач» Данило Клементьев.
Семь лет Дуне минуло — срок «вдавати отрочат
в поучение
чести книг божественного писания». Справив канон, помолясь пророку Науму да бессребреникам Кузьме и Демьяну, Марко Данилыч подал дочке азбуку
в золотом переплете и точеную костяную указку с фольговыми завитушками, а затем сам стал показывать ей буквы, заставляя говорить за собой: «аз, буки, веди, глаголь…»
— Что ты, сударыня?.. — с ужасом
почти вскликнула Анисья Терентьевна. — Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач не положено брать. Опять же надо ведь мальчонке-то по улице кашу
в плате нести — все бы видели да знали, что за новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков по ученью и не ведаешь!.. Ладно ли так? А?
— Это все добро, все хорошо, все по-Божьему, — молвил Марко Данилыч. — Насчет родителя-то больше твердите, чтоб во всем
почитала его. Она у меня девочка смышленая, притом же мягкосердая — вся
в мать покойницу… Обучите ее, воспитайте мою голубоньку — сторицею воздам, ничего не пожалею. Доброту-то ее, доброту сохраните,
в мать бы была… Ох, не знала ты, мать Макрина, моей Оленушки!.. Ангел Божий была во плоти!.. Дунюшка-то вся
в нее, сохраните же ее, соблюдите!.. По гроб жизни благодарен останусь…
Ходила гулять и
в лесок, и на Каменный Вражек, но вместе с Дарьей Сергевной, каждый
почти раз сама Манефа ходила с Дуней погулять.
Но разбойники по местам не пошли, толпа росла, и вскоре
почти вся палуба покрылась рабочими. Гомон поднялся страшный. По всему каравану рабочие других хозяев выбегали на палубы смотреть да слушать, что деется на смолокуровских баржах. Плывшие мимо избылецкие лодки с малиной и смородиной остановились на речном стрежне, а сидевшие
в них бабы с любопытством смотрели на шумевших рабочих.
— Показал маленько, — отозвался Зиновий Алексеич. — Всю,
почитай, объехали: на Сибирской были, Пароходную смотрели, под Главным домом раз пяток гуляли, музыку там слушали, по бульвару и по Модной линии хаживали. Показывал им и церкви иноверные, собор, армянскую,
в мечеть не попали, женский пол, видишь, туда не пущают, да и смотреть-то нечего там, одни голы стены…
В городу́ — на Откосе гуляли, с Гребешка на ярманку смотрели, по Волге катались.
Правда, на эти запреты никто
почти внимания не обращает,
в каждой лавке ставят самовары и курят табак безо всякой опаски, однако ж по привычке купцы все-таки каждый вечер расходятся по трактирам чайком побáловаться да, кстати, и дельцо, ежели подвернется, обладить.
Когда засидевшиеся
в трактире рыбники поднялись с мест, чтоб отправляться на спокой,
в «дворянской» было
почти уж пусто. Но только что вышли они
в соседнюю комнату, как со всех сторон раздались разноязычные пьяные крики, хохот и визг немецких певуний, а сверху доносились дикие гортанные звуки ярманочной цыганской песни...
Пробраться сквозь крикливую толпу было
почти невозможно. А там подальше новая толпа, новый содом, новые крики и толкотня… Подгулявший серый люд с песнями, с криками, с хохотом, с руганью проходил куда-то мимо, должно быть, еще маленько пображничать. Впереди, покачиваясь со стороны на сторону и прижав правую ладонь к уху, что есть мочи заливался молодой малый
в растерзанном кафтане...
Мудрено ль оттуда
в хивинский полон попасть, мудрено ль и дослужиться у неверного царя до
почестей!..
По пятнадцатому году, когда тот дом только что обстроен был, вступила она под его кровлю хозяюшкой, всю
почти жизнь провела
в нем безвыездно и ни за что бы на свете не согласилась на старости лет перебраться на новое место.
Живя на мельнице, мало видели они людей, но и тогда, несмотря на младенческий еще
почти возраст, не были ни дики, ни угрюмы, ни застенчивы перед чужими людьми, а
в городе, при большом знакомстве, обходились со всеми приветно и ласково, не жеманились, как их сверстницы, и с притворными ужимками не опускали, как те, глаз при разговоре с мужчинами, не стеснялись никем, всегда и везде бывали веселы, держали себя свободно, развязно, но скромно и вполне безупречно.
Хоть Лиза двумя годами была постарше сестры, но
в их наружности
почти никакой разницы не было: похожи друг на дружку, ровно две капли воды.
Хоть не то, что убыток, а разве не все едино, что
почти держать
в руках такие деньги, а
в карман их не положить.
На Горах по дальним от городов захолустьям справляют
в тот день «дожинки», старорусский обычай, теперь всюду забытый
почти.
«Славу мира возлюбил, — говорили про него строгие поборники старообрядства, — возлагает он надежду на князи и на сыны человеческие,
в них же несть спасения, водится с ними из-за
почестей и ради того небрежет о хранении отеческих преданий».
Ведь каждая,
почесть, сызмальства живет
в обители, иная, может быть, лет пятьдесят на родине-то и не бывала, сродники-то у ней примерли, а которые вновь народились, те все одно что чужие.
—
Честью дочь отдавать да у церковного попа венчать ему нельзя, — внушительно сказала мать Таисея. — По торговым делам остуду мог бы принять. Разориться, пожалуй, мог бы!.. А как уходом-то свадьба свенчана, так он перед обчеством не
в ответе. Понял?
Привез с того берега перевозный пароход толпу народа, притащил за собой и паром с возами. Только что сошел с них народ, Петр Степаныч туда чуть не бегом. Тройку с тарантасом, что взял он на вольной
почте, первую на паром поставили. Когда смеркаться стало, он уже ехал
в лесах.
— Старуха! — молвил жене Зиновий Алексеич. — Никак я обмолвился?.. Никак проболтался?.. Наш-от гость дорогой, пожалуй, теперь догадался. Не сказать ли уж ему всю правду, всю истинную? Друг ведь он, приятель Никитушке-то. Почитай-ка, что пишет он про него… Все едино, что братья… Ась?.. Как, супруга ты моя благоверная,
в таком разе мне присоветуешь?
— Оно, конечно, может, и врут, — согласился Василий Петрович. — Однако ж вот я и сам замечал, что Сергей
почти совсем отстал от Божьей церкви, да и те, что с ним
в лесу живут, тоже редко
в храм Господень заглядывают.
— Слушаю-с, — молвил Флор Гаврилов. — Ай, забыл вам сказать:
в Казани знакомый ваш на пароход к нам подсел, прибыли сюда вместе. И пристал он
в здешней гостинице, с вами рядом
почти — семнадцатый нумер. Все вас поджидал и тоже оченно по вас беспокоился…
— Никакой записки не подавали, и никто про тебя не сказывал, — молвил Веденеев. — Воротились мы поздненько,
в гостинице уж все
почти улеглись, один швейцар не спал, да и тот ворчал за то, что разбудили. А коридорных ни единого не было. Утром, видно, подадут твою записку.
И вздумалось Василью Петровичу
в мыльные ряды сходить, они же рядом
почти: «Товар посмотрю, — думает он, — с кем-нибудь из мыльников потолкую, может статься, на пользу себе узнаю что-нибудь».
— По два рубля по сороку, — нимало не смущаясь, повторил Морковников. — Все,
почитай, караваны обошел — везде
в одно слово: два рубля сорок.
Хоша теперь и много окольных крестьян
в хороших достатках живет, а залежных денег,
почитай, ни у единого нет…
Тетенька была у меня,
в здешней обители жила, старица была умная, рассудительная, все ее
почитали — уставщицей при моленной была.
— Злобность и вражда ближних Господу противны, — учительно сказала Манефа. — Устами царя Давыда он вещает: «Се что добро или что красно, но еже жити братии вкупе». Очень-то дяде не противься: «Пред лицом седого восстани и
почти лицо старче…» Он ведь тебе кровный, дядя родной. Что-нибудь попусти,
в чем-нибудь уступи.
Почти до свету оставались они
в перелеске. Пала роса, поднялись едва проглядные туманы…
— Как вам угодно, а уж я вас не отпущу, — настаивал Феклист и силком
почти утащил Петра Степаныча
в свои покои…
Сели за стол. Никитину строго-настрого приказано было состряпать такой обед, какой только у исправника
в его именины он готовит. И Никитин
в грязь лицом себя не ударил. Воздáл Петр Степаныч
честь стряпне его. Куриный взварец, подовые пироги, солонина под хреном и сметаной, печеная репа со сливочным маслом, жареные рябчики и какой-то вкусный сладкий пирог с голодухи очень понравились Самоквасову. И много тем довольны остались Феклист с хозяюшкой и сам Никитин, получивший от гостя рублевку.
— По имени не называли, потому что не знали, а безыменно вдоволь
честили и того вам сулили, что ежели б на самую малость сталось по ихним речам, сидеть бы вам теперь на самом дне кромешной тьмы… Всем тогда от них доставалось, и я не ушел, зачем, видишь, я у себя
в дому моложан приютил. А я им, шмотницам, на то: «Деньги плачены были за то, а от вас я сроду пятака не видывал… Дело торговое…» Унялись, перестали ругаться.
Из дворян во всем захолустном уезде никого не живет, а купечество
почти сплошь старинки держится и хоронится
в особом участке отдельно от церковников, оттого и нет возле церкви очень богатых памятников.
— Ну, этих книг Марко Данилыч вам не купит, — сказала Марья Ивановна. — Эти книги редкие, их
почти вовсе нельзя достать, разве иногда по случаю. Да это не беда, я вам пришлю их, милая, читайте и не один раз прочитайте… Сначала они вам покажутся непонятными, пожалуй, даже скучными, но вы этим не смущайтесь, не бросайте их — а читайте, перечитывайте, вдумывайтесь
в каждое слово, и понемножку вам все станет понятно и ясно… Тогда вам новый свет откроется, других книг тогда
в руки не возьмете.
Из книг и рассказов Нефедыча Герасим подробно знал учение и обрядность
почти всех раскольничьих толков и, думая над ними, уразумел, что истинной, правой веры Христовой ни
в одном из них нет…
Всякий из них крепко стоит за каждую букву, за каждый обряд не одной церковной, но даже обиходной жизни; всяк
почитает великороссийскую церковь погибельною, еретическою, ведущею широким путем
в вечные муки, а между тем от нее же принимает и освящение браков и самое крещение.
Коли ты купец, живи
в городу, не след твоей
чести середь серых мужиков болтаться!
В тоскливом раздумье,
в безнадежном унынье, ничего не видя, ничего вкруг себя не слыша, проходил Герасим Силыч по шумной саратовской пристани и
в первый раз возроптал на себя, зачем он
почти весь свой капитал потратил.
Каждый
почти трактир, каждая гостиница с неизбежными арфистками обращены
в дома терпимости.
Но главный храм, как бы
в насмешку над русским благочестьем, поставлен
почти рядом с храмом Бога живого, чтоб кликом своим заглушать молитвенные песнопения.
— Шапку
в шляпном ряду найдете, вот что рядом с
почтой стоит, а палочку под Главным домом можно сыскать, а ежели подешевле желаете, так
в щепяном ряду поищите.
Под самый
почти конец монастырщины
в доме том проживал посельский старец честный отец Варлаам.
Знали все это по преданьям миршенцы, а все-таки тужили и горевали по монастырщине, когда и пашни, и покосов, и лесу было у дедов
в полном достатке, а теперь
почти нет ничего.
Юродивые Бог знает отколь к ним приходили, нередко из самой Москвы какой-то чудной человек приезжал — немой ли он был, наложил ли подвиг молчания на себя, только от него никто слова не слыхивал — из чужих с кем ни встретится, только
в землю кланяется да мычит себе, а
в келейных рядах
чтут его за великого человека…
Брали из Миршени
в Петербург фармазонов давно, еще когда царица Екатерина русскую землю держала, оттого память о них
почти совсем перевелась.
Рад был такой
чести Марко Данилыч; не веря глазам, бегом он выбежал из дома встречать знатную, почетную гостью и слов придумать не мог, как благодарить ее. Только что вошла
в комнаты Марья Ивановна, вбежала радостная Дуня и со слезами кинулась
в объятия нежданной гостьи.
— С вами-то? — воскликнул Смолокуров. — Да не то что
в Фатьянку, хоть на край света… Опричь добра, Дуня от вас ничего не может набраться… Навсегда вам благодарен останусь, милостивая, добрая барышня, за вашу любовь. За счастье
почту, ежели Дунюшка при вас будет неотлучно…
От того от самого, которые ему контрактом не обязались, теперь все до единого перешли к Меркулову да к Веденееву, а которые задатки от Онисима Самойлыча заполучили, те отплывают
в Енотаевск да на Бирючью Косу и оттуда по
почте деньги ему посылают, чтоб он не отперся
в случае, что ихние задатки он не получил.
— Рассказал ты, братец, что размазал, — молвил наконец ему Марко Данилыч. — Послушать тебя, так и сказок не надо… Знатный бахарь! Надо
чести приписать! А скажи-ка ты мне по чистой правде да по совести — сам ты эти небылицы
в лицах выдумал али слышал от какого-нибудь бахвала?
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света //
В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда,
в туз из пистолета //
В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и
в сраженье // Раз
в настоящем упоенье // Он отличился, смело
в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался
в плен: драгой залог! // Новейший Регул,
чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери //
В долг осушать бутылки три.
И поделом:
в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится;
в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с
честью и с умом.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не
в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство //
В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его
честили так и сяк. // Врагов имеет
в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася
в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, //
В прошедшем веке запоздалый; // Но
в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их
почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
И там же надписью печальной // Отца и матери,
в слезах, //
Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… // Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше время, // И наши внуки
в добрый час // Из мира вытеснят и нас!