Неточные совпадения
Сам с своими козаками производил над ними расправу и положил себе правилом, что
в трех случаях всегда следует взяться за саблю, именно: когда комиссары [Комиссары — польские сборщики податей.] не уважили
в чем старшин и стояли пред ними
в шапках, когда поглумились над православием и не
почтили предковского закона и, наконец, когда враги были бусурманы и турки, против которых он считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства.
Теперь он тешил себя заранее мыслью, как он явится с двумя сыновьями своими на Сечь и скажет: «Вот посмотрите, каких я молодцов привел к вам!»; как представит их всем старым, закаленным
в битвах товарищам; как поглядит на первые подвиги их
в ратной науке и бражничестве, которое
почитал тоже одним из главных достоинств рыцаря.
— Теперь благослови, мать, детей своих! — сказал Бульба. — Моли Бога, чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда
честь лыцарскую, [Рыцарскую. (Прим. Н.
В. Гоголя.)] чтобы стояли всегда за веру Христову, а не то — пусть лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете! Подойдите, дети, к матери: молитва материнская и на воде и на земле спасает.
Сечь не любила затруднять себя военными упражнениями и терять время; юношество воспитывалось и образовывалось
в ней одним опытом,
в самом пылу битв, которые оттого были
почти беспрерывны.
Промежутки козаки
почитали скучным занимать изучением какой-нибудь дисциплины, кроме разве стрельбы
в цель да изредка конной скачки и гоньбы за зверем
в степях и лугах; все прочее время отдавалось гульбе — признаку широкого размета душевной воли.
Кошевой хотел было говорить, но, зная, что разъярившаяся, своевольная толпа может за это прибить его насмерть, что всегда
почти бывает
в подобных случаях, поклонился очень низко, положил палицу и скрылся
в толпе.
— Помилосердствуйте, панове! — сказал Кирдяга. — Где мне быть достойну такой
чести! Где мне быть кошевым! Да у меня и разума не хватит к отправленью такой должности. Будто уже никого лучшего не нашлось
в целом войске?
— Прощай, наша мать! — сказали они
почти в одно слово, — пусть же тебя хранит Бог от всякого несчастья!
Ни разу не растерявшись и не смутившись ни от какого случая, с хладнокровием,
почти неестественным для двадцатидвухлетнего, он
в один миг мог вымерять всю опасность и все положение дела, тут же мог найти средство, как уклониться от нее, но уклониться с тем, чтобы потом верней преодолеть ее.
Он дернул за рукав ее, и оба пошли вместе, беспрестанно оглядываясь назад, и наконец опустились отлогостью
в низменную лощину —
почти яр, называемый
в некоторых местах балками, — по дну которой лениво пресмыкался проток, поросший осокой и усеянный кочками.
Обрывистый берег весь оброс бурьяном, и по небольшой лощине между им и протоком рос высокий тростник,
почти в вышину человека.
Они достигли небольшой площадки, где, казалось, была часовня; по крайней мере, к стене был приставлен узенький столик
в виде алтарного престола, и над ним виден был
почти совершенно изгладившийся, полинявший образ католической мадонны.
Две другие еще горели
в двух огромных,
почти в рост человека, подсвечниках, стоявших посередине, несмотря на то что уже давно
в решетчатое широкое окно глядело утро.
Остап тут же, у его же седла, отвязал шелковый шнур, который возил с собою хорунжий для вязания пленных, и его же шнуром связал его по рукам
в по ногам, прицепил конец веревки к седлу и поволок его через поле, сзывая громко всех козаков Уманского куреня, чтобы шли отдать последнюю
честь атаману.
Остап, сняв шапку, всех поблагодарил козаков-товарищей за
честь, не стал отговариваться ни молодостью, ни молодым разумом, зная, что время военное и не до того теперь, а тут же повел их прямо на кучу и уж показал им всем, что недаром выбрали его
в атаманы.
Коли уж на то пошло, что всякий ни во что ставит козацкую
честь, позволив себе плюнуть
в седые усы свои и попрекнуть себя обидным словом, так не укорит же никто меня.
— Ну, так поцелуйтесь же и дайте друг другу прощанье, ибо, бог знает, приведется ли
в жизни еще увидеться. Слушайте своего атамана, а исполняйте то, что сами знаете: сами знаете, что велит козацкая
честь.
Вы слышали от отцов и дедов,
в какой
чести у всех была земля наша: и грекам дала знать себя, и с Царьграда брала червонцы, и города были пышные, и храмы, и князья, князья русского рода, свои князья, а не католические недоверки.
Он уже очутился тут арендатором и корчмарем; прибрал понемногу всех окружных панов и шляхтичей
в свои руки, высосал понемногу
почти все деньги и сильно означил свое жидовское присутствие
в той стране.
Янкель, подпрыгивая на своем коротком, запачканном пылью рысаке, поворотил, сделавши несколько кругов,
в темную узенькую улицу, носившую название Грязной и вместе Жидовской, потому что здесь действительно находились жиды
почти со всей Варшавы.
Жид съежился
в три погибели и
почти боком подошел к нему...
Появление иностранных графов и баронов было
в Польше довольно обыкновенно: они часто были завлекаемы единственно любопытством посмотреть этот
почти полуазиатский угол Европы: Московию и Украйну они
почитали уже находящимися
в Азии. И потому гайдук, поклонившись довольно низко,
почел приличным прибавить несколько слов от себя.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света //
В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда,
в туз из пистолета //
В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и
в сраженье // Раз
в настоящем упоенье // Он отличился, смело
в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался
в плен: драгой залог! // Новейший Регул,
чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери //
В долг осушать бутылки три.
И поделом:
в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится;
в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с
честью и с умом.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не
в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство //
В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его
честили так и сяк. // Врагов имеет
в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася
в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, //
В прошедшем веке запоздалый; // Но
в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их
почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
И там же надписью печальной // Отца и матери,
в слезах, //
Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… // Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше время, // И наши внуки
в добрый час // Из мира вытеснят и нас!