Неточные совпадения
Только что получил он письмо, тотчас же снарядился
в путь-дорогу —
сам поехал на Керженец,
сам все
дело обделал; и накануне Лазарева воскресенья на двор Смолокурова въехали три скитские кибитки, нагруженные старицей Макриной да пятью бéлицами.
Целый ряд баржéй стоял на Гребновской с рыбой Марка Данилыча; запоздал маленько
в пути караван его, оттого и стоял он позадь других, чуть не у
самого стрежня Оки. Хозяева обыкновенно каждый
день наезжают на Гребновскую пристань… У прорезей, что стоят возле ярманочного моста, гребцы на косной со смолокуровского каравана ждали Марка Данилыча.
В первый еще раз плыл он на свой караван.
Косная меж тем подгребла под восьмую баржу, но рабочий, что притащил трап, не мог продраться сквозь толпу, загородившую борт. Узнав,
в чем
дело, бросил он трап на палубу, а
сам, надев шапку, выпучил глаза на хозяина и во всю мочь крикнул...
Всем доставалось — клял и ругал
в уме своем Марко Данилыч бурлаков, клял и ругал водяного за то, что уехал на завтрак, чайников клял-проклинал, что вздумали
в самый тот
день завтраком задобрить начальство, даже Никиту клял и ругал, зачем завтрак сготовил…
— Да, — продолжал Смолокуров, — этот тюлень теперича
самое последнее
дело. Не рад, что и польстился на такую дрянь — всего только третий год стал им займоваться… Смолоду у меня не лежало сердце к этому промыслу. Знаешь ведь, что от этого от
самого тюленя брательнику моему, царство ему небесное, кончина приключилась:
в море потоп…
Хоть и молод, хоть и ученый, а не бросил он
дела родительского, не по́рвал старых торговых связей, к старым рыбникам был угодлив и почтителен, а
сам вел живую переписку со школьными товарищами, что сидели теперь
в первостатейных конторах, вели широкие
дела или набирались уму-разуму
в заграничных поездках…
— Никаких теперь у меня делов с Никитой Федорычем нет… — твердо и решительно сказал он. — Ничего у нас с ним не затеяно. А что впереди будет, как про то знать?..
Сам понимаешь, что торговому человеку вперед нельзя загадывать. Как знать, с кем
в каком
деле будешь?..
— Верно!.. Еще, пожалуй,
в убыток продашь… Вот какова она, наша-то коммерция…
Самое плевое
дело!.. — молвил Марко Данилыч.
Плакала потихоньку и Татьяна Андревна, хоть и громко ворчали на нее рогожские матери, но Зиновий Алексеич не внял тому, нанял учительницу, обучила б скорей дочерей танцевать, накупил им
самых модных нарядов и чуть не каждый
день стал возить их
в театры,
в концерты и по гостям, ежели знал, что танцев там не будет.
Схоронив жену и замяв
дело о внезапной ее смерти, Федор Меркулыч
сам захворал уж не
в шутку.
Младшую любил, как брат сестру, а к Лизавете Зиновьевне с
самого начала иное чувство
в нем зародилось и разгоралось с каждым
днем, с каждым свиданьем.
— Про краснорядцев?.. Никто не говорил, а надо полагать, что расторговались, — сказал Самоквасов. —
В семи трактирах вечор кантовали: ивановские у Барбатенка да у Веренинова, московские у Бубнова да у Ермолаева, а
самые первые воротилы — у Никиты Егорова. И надо полагать,
дела завершили ладно, с хорошими, должно быть, остались барышами.
— На то кредит… Без кредиту шагу нельзя ступить, на нем вся коммерция зиждется… Деньги что? Деньги что вода
в плесу — один год мелко, а
в другой
дна не достанешь, омут. Как вода с места на место переливается, так и деньги — на то коммерция! Конечно, тут
самое главное
дело: «не зевай»… Умей, значит, работáть, умей и концы хоронить.
— Да, ихнее
дело, говорят, плоховато, — сказал Смолокуров. — Намедни у меня была речь про скиты с
самыми вернейшими людьми. Сказывают, не устоять им ни
в каком разе, беспременно, слышь, все порешат и всех черниц и белиц по разным местам разошлют. Супротив такого решенья никакими, слышь, тысячами не откупишься. Жаль старух!.. Хоть бы дожить-то дали им на старых местах…
— Напрасно, — насупившись, прошептал Смолокуров. — Как ему, сидя
в Царицыне, знать здешни
дела макарьевски? Смотри, друг, не завалялось бы у нас… Теперь-то согласен, а через два либо через три
дня, ежели какая линия подойдет, может статься, и откажусь…
Дело коммерческое.
Сам не хуже меня разумеешь.
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь
сам ты знаешь, что
в рыбном
деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части
дело подойди, маху не дам и советоваться не стану ни с кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг знаю вдоль и поперек. А по незнаемому
делу как зря поступить? Без хозяйского то есть приказу?..
Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели что не так,
в ответе перед ним будешь.
— Что ж из того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы от Меркулова не было нареканья…
Сам понимаешь, что
дело мое
в этом разе
самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
В половине августа рабочая страда
самая тяжелая: два поля надо убрать, да третье засеять; но
в день госпожин ни один человек за работу не примется, нельзя...
Что было у него на душе, каких мыслей насчет веры Илья Авксентьич держался,
дело закрытое, но все знали, и
сам он того не скрывал, что
в правилах и соблюденье обрядов был он слабенек.
— Этого никак невозможно, — сказал, ломаясь, Василий Фадеев. —
Самого хозяина вам
в караване видеть ни
в каком разе нельзя. А ежели у вас какая есть к нему просимость, так просим милости ко мне
в казенку; мы всякое
дело можем
в наилучшем виде обделать, потому что мы
самый главный приказчик и весь караван на нашем отчете.
— Помнишь, матушка Манефа тогда
в Шарпан уехала, а Василья-то Борисыча ко мне перевела на время отлучки. Он
в тот
самый день и пропади у нас, а тут неведомо какие люди Прасковью Патаповну умчали… Слышим после, а это он ее выкрал да у попа Сушилы и побрачился.
— Таких же, как и все, — ответила Таисея. — Сначала-то
в недоуменье была, и на того думала, и на другого; чего греха таить, мекала и на тебя, и как приехала из Питера Таифа, так все это
дело и распутала, как по ниточкам. А потом и
сам Патап Максимыч сказывал, что давно Василья Борисыча
в зятья себе прочил.
По три года каждым летом
в Комарове он гащивал. Каждый Божий
день увещал, уговаривал ее повенчаться, каждый раз обещалась она, но до другого года откладывала. А как после дедовой кончины
сам себе хозяином стал, наотрез ему отказала. «Побáловались и шабаш, — она молвила, — и мне, и тебе свой путь-дорога, ищи невесту хорошую». Пугала, что будет злою женой, неугодливой.
— Ну, целый-то
день в гостях сидеть ей не приходится: с детками ведь приехала, — молвила Таифа. — Сам-от Иван Григорьич с приказчиком да с молодцами на ярманке живет, а она с детками у приказчика на квартире. Хоть приказчикова хозяйка за детками и приглядывает тоже, да
сама ведь знаешь, сколь заботлива Грунюшка: надолго ребятишек без себя не оставит.
— Его-то и надо объехать, — сказал Смолокуров. — Видишь ли,
дело какое. Теперь у него под Царицыном три баржи тюленьего жиру. Знаешь
сам, каковы цены на этот товар. А недели через две, не то и скорее, они
в гору пойдут. Вот и вздумалось мне по теперешней низкой цене у Меркулова все три баржи купить. Понимаешь?
— Пой, хозяин, молебен, пиши барыши, — вскликнул Прожженный. —
Дело в шляпе: не будь я Корней Евстигнеев, ежели у нас это
дело самым лучшим манером не выгорит.
Только что ушел Смолокуров, спешными шагами прошла к мужу Татьяна Андревна и рассказала ему свои догадки. Изумился Зиновий Алексеич, но решил пока
в это
дело не мешаться, и если
сама Наташа не заведет речи про Веденеева, не говорить об нем ни полслова.
А Василий Фадеев попятился к
самому порогу.
В знак покорности склонил он голову, робко вытянул вперед гусиную шею свою, а
сам искоса то и
дело поглядывает на вспылившего хозяина.
«Значит, мы
в узком месте. Речной стрежень чудищу отдали, а
сами к бочку. Оттого-то, видно, и мерили по пяти да по шести… А если б нельзя было уйти, если бы чудище столкнулось с нами?.. Что скорлупу, раздавило бы наш пароход… Принимай тогда смерть неминучую, о спасенье тут и думать нечего!.. Намедни
в Царицыне чумак собачонку фурой переехал — не взвизгнула даже, сердечная… Так бы и с нами было — пошел бы я ко
дну и был бы таков».
— И
сама не знаю, Василий Петрович. Разве после Рождества, а то, пожалуй, и всю зиму не приеду.
В Рязани-то у меня довольно
дел накопилось, надо их покончить.
— Теперь нет, а
дня через два либо через три будет довольно, — ответил Меркулов. — Я
сам от Царицына ехал при тюлене, только
в Казани сел на пароход, чтоб упредить караван, оглядеться до него у Макарья, ну и к ценам приноровиться.
— Узнавать-то нечего, не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей они не чуждаются и, как служба
в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза по три или по четыре
в году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера не от Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это
дело,
сам посуди…
Дверь у Меркулова была уж заперта. Веденеев подал голос.
Дело тотчас разъяснилось. Новый коридорный, еще не знавший
в лицо жившего с
самого начала ярманки Дмитрия Петровича, растерялся, струсил и чуть не
в ногах валялся, прося прощенья. Со́ смеху помирали Меркулов с Веденеевым.
А у них,
в Манефиной то есть обители, и такие
дела бывали, что
сами игуменьи замуж сбегивали.
— Не перебивая, слушай, что я говорю, — сказала она. — Вот икона Владычицы Корсунской Пресвятой Богородицы… — продолжала она, показывая на божницу. — Не раз я тебе и другим говаривала, что устроила сию святую икону тебе на благословенье. И хотела было я благословить тебя тою иконой на смертном моем одре… Но не так, видно, угодно Господу. Возьми ее теперь же…
Сама возьми… Не коснусь я теперь…
В затыле тайничок. Возьми же Царицу Небесную, узнаешь тогда: «игуменьино ли то
дело».
— Нет, матушка.
В Казани я с весны не бывал, с весны не видел дома родительского… Да и что смотреть-то на него после дедушки?..
Сами изволите знать, каковы у нас с дядей
дела пошли, — отвечал Петр Степаныч. —
В Петербург да
в Москву ездил, а после того без малого месяц у Макарья жить довелось.
А когда и его отуманила мирская слава, когда и он охладел к святоотеческой вере и поступил на неправду
в торговых
делах, тогда хоть и с
самыми великими людьми мира сего водился, но исчез, яко дым, и богатства его, как песок, бурей вздымаемый, рассеялись…
— Кажись бы, теперича и беды-то опасаться нечего, — сказал Федор Афанасьев. — Тогда мы с тобой от Чапурина удирали, а теперь он на себя все
дело принял — я-де
сам наперед знал про ту самокрутку, я-де
сам и коней-то им наймовал… Ну, он так он. Пущай его бахвáлится, убытку от него нам нет никакого… А прималчивать все-таки станем, как ты велел…
В этом будь благонадежен…
Подъехав к дому Феклистову, Петр Степаныч вошел к нему
в белую харчевню. Были будни,
день не базарный,
в харчевне нет никого, только
в задней горнице какие-то двое приказных шарами на бильярде постукивали. Едва успел Петр Степаныч заказать селянку из почек да подовый пирог, как влетел
в харчевню
сам хозяин и с радостным видом кинулся навстречу к богатому казанцу.
— Полноте!.. Как это возможно! — вступился Феклист. — Ни вашего приказанья, ни ваших милостей мы не забыли и
в жизнь свою не забудем… А другое
дело и опасаться-то теперь Чапурина нечего — славит везде, что
сам эту свадебку состряпал… Потеха, да и только!..
Потому что я из ученых — до солдатства дворовым человеком у господина Калягина был и
в клубе поварскому
делу обучался, оттого и умею
самым отличным манером какие вам угодно кушанья сготовить, особенно силен я насчет паштетов.
— По имени не называли, потому что не знали, а безыменно вдоволь честили и того вам сулили, что ежели б на
самую малость сталось по ихним речам, сидеть бы вам теперь на
самом дне кромешной тьмы… Всем тогда от них доставалось, и я не ушел, зачем, видишь, я у себя
в дому моложан приютил. А я им, шмотницам, на то: «Деньги плачены были за то, а от вас я сроду пятака не видывал…
Дело торговое…» Унялись, перестали ругаться.
— Какое ж могло быть у ней подозренье? — отвечал Феклист Митрич. — За
день до Успенья
в городу она здесь была, на стройку желалось
самой поглядеть. Тогда насчет этого
дела с матерью Серафимой у ней речи велись. Мать Манефа так говорила: «На беду о ту пору благодетели-то наши Петр Степаныч с Семеном Петровичем из скита выехали — при ихней бытности ни за что бы не сталось такой беды, не дали бы они, благодетели, такому
делу случиться».
Чтение книг без разбора и без разумного руководства развило
в нем пытливость ума до болезненности. Еще
в лесу много начитался он об антихристе, о нынешних последних временах и о том, что истинная Христова вера иссякла
в людях и еще во
дни патриарха Никона взята на небо, на земле же сохранилась точию у малого числа людей, пребывающих
в сокровенности, тех людей, про которых
сам Господь сказал
в Евангелии: «Не бойся, малое стадо».
— Сам-от нет,
сам, слышь, и
день и ночь за работой, и хозяйка не ходит, от дому-то ей отлучаться нельзя. Опять же Христа ради сбирать ей и зазорно — братá она из хорошего дома, свои капиталы
в девках имела, сродники, слышь, обобрали ее дочиста… А большеньки ребятки, говорили бабенки, каждый, слышь,
день ходят побираться.
В самый тот
день поутру до крови нарвала она уши материну любимчику Гаврилушке, когда он у нее Христа ради кусочек хлебца попросил.
И тут вспал ему на память Чубалов. «
Самое распрекрасное
дело, — подумал Марко Данилыч. — Он же мне должен остался по векселю, пущай товаром расплатится — на все возьму, сколько за ним ни осталось. Можно будет взять у него икон повальяжней да показистее. А у него же
в лавке и образа, и книги, и медное литье, и всякая другая нужная вещь».
И тут еще на каждом шагу мальчишки-зазывалки то и
дело в лавки к себе заманивают, чуть не за полы проходящих хватают да так и трещат под ухо: «Что покупать изволите! У нас есть сапоги, калоши, ботинки хороши, товар петербургский,
самый настоящий английский!..» На этих Марко Данилыч уж не обращал внимания, радехонек был, что хоть от нищих, от яблочниц да от пирожников отделался… Эх, было бы над кем сердце сорвать!..
Поутру на
самый Ильин
день приходил он
в Миршень,
день был воскресный, базарный, — праздник, значит, тройной.
— Петром Александрычем, — отрывисто молвил и быстро махнул рукавом перед глазами, будто норовясь муху согнать, а
в самом-то
деле, чтобы незаметно смахнуть с седых ресниц слезу, пробившуюся при воспоминанье о добром командире. — Добрый был человек и бравый такой, — продолжал старый служака. — На Кавказе мы с ним под
самого Шамиля́ ходили!..