Неточные совпадения
Мрачно стало смотреть на мир и на
всех людей, опричь подраставшей Дуни, — в нее же
душу свою положил.
Со
всеми мрачный, со
всеми суровый, зачастую даже жестокий, таял он
душой перед дочкой.
—
Всей бы
душой рада я, Марко Данилыч, да сама не на столь обучена, чтоб хорошенько Дунюшку
всему обучить… Подумали бы вы об этом, — сказала Дарья Сергевна.
— Сегодня ж изготовлю, — молвила Макрина и, простясь с Марком Данилычем, предовольная пошла в свою горницу. «Ладно дельцо обделалось, — думала она. — После выучки дом-от нам достанется. А он, золотая киса, домик хороший поставит, приберет на богатую руку,
всем разукрасит,
души ведь не чает он в дочке… Скажет матушка спасибо, поблагодарит меня за пользу святой обители».
К родителю была бы почтительна, любовь бы имела к вам нелицемерную, повиновалась бы вам по бозе во
всем, старость бы вашу, когда ее достигнете, чтила, немощь бы вашу и всякую скорбь от всея
души понесла б на себе.
Стоят на месте бурлаки, понурив думные головы. Дело, куда ни верни, со
всех сторон никуда не годится. Ни линьков, ни великих убытков никак не избыть. Кто-то сказал, что приказчик только ломается, а ежели поклониться ему полтиной с
души, пожалуй, упросит хозяина.
Женился Федор Меркулыч. Десятилетний Микитушка на отцовской свадьбе благословенный образ в часовню возил и во
все время обряда глаз с мачехи не спускал. Сам не знал, отчего, но с первого взгляда на нее невзлюбила невинная отроческая
душа его розовой, пышно сияющей молодостью красавицы, стоявшей перед налоем рядом с седовласым его родителем. Сердце вещун — и добро оно чует, и зло, особливо в молодых годах.
Полночь была недалеко, когда воротились с катанья.
Все остались довольны, но каждый свою думу привез, у всякого своя забота была на
душе.
Что было у него на
душе, каких мыслей насчет веры Илья Авксентьич держался, дело закрытое, но
все знали, и сам он того не скрывал, что в правилах и соблюденье обрядов был он слабенек.
Но всехвальная рогожская учительница мать Пульхерия на то, бывало, говаривала: «Был бы в вере тверд, да был бы всегдашним нашим заступником пред сильными внешнего мира, и
все согрешения его вольные и невольные, яже словом и яже делом, на свою
душу беру».
Все ей скажет она,
все выльет, что есть на
душе.
Все терпел,
все сносил и в надежде на милости
всем, чем мог, угождал наемный люд неподступному хозяину; но не было ни одного человека, кто бы любил по
душе Марка Данилыча, кто бы, как за свое, стоял за добро его, кто бы рад был за него в огонь и в воду пойти. Между хозяином и наймитами не душевное было дело, не любовное, а корыстное, денежное.
Многого-то она мне не открыла, а сказала, что, по-ихнему, Бог человека не
всего сотворил, от Бога, слышь, только одна
душа, а плоть от дьявола.
И час, и два сидит на крыльце приказчик Дмитрия Петровича… Пусто на ярманке, ни езды, ни ходу,
все стихло, угомонилось. Ни на площади, ни по соседним улицам, ни по берегу Обводного канала ни
души, опричь одних караульных.
«А ежели разлюбила?.. Прямо спрошу у нее, как только увижусь… не по ответу — а по лицу правду узнаю. На словах она не признается — такой уж нрав… Из гордости слова не вымолвит, побоится, не сочли б ее легкоумной, не назвали бы ветреницей… Смолчит,
все на
душе затаит… Сторонние про сватовство знают. Если Митеньке сказано, отчего и другим было не сказать?.. Хоть бы этому Смолокурову?.. Давний приятель Зиновью Алексеичу… Нет ли сына у него?..»
— Да, вышел было немножко пройтись. Исходил
весь город и живой
души не встретил, — отвечал ему Самоквасов.
— Четыре, — перебил Феклист. — Четвертой-эт позади. С руки тут им будет — потаенного ли кого привезти, другое ли дельцо спроворить по ихнему секту, чего лучше как на всполье. И овраг рядом, и лес неподалеку —
все как нарочно про них уготовано… Нашему брату, церковному, смотреть на них, так с
души воротит… Зачем они это живут… К чему?.. Только небо коптят… А пошарь-ка в сундуках — деньжищ-то что? Гибель!..
— Погляжу я на вас, сударыня, как на покойника-то, на Ивана-то Григорьича, с лица-то вы похожи, — говорил Марко Данилыч, разглядывая Марью Ивановну. — Хоша я больно малешенек был, как родитель ваш в Родяково к себе в вотчину приезжал, а как теперь на него гляжу — осанистый такой был, из себя видный, говорил так важно… А
душа была у него предобреющая. Велел он тогда собрать
всех нас, деревенских мальчишек и девчонок, и
всех пряниками да орехами из своих рук оделил… Ласковый был барин, добрый.
В нынешние времена, друг мой, дух неприязни больше и сильней
всего через книги разливает свой тлетворный яд по
душам неопытных и еще не утвердившихся молодых людей.
Все из книг узнал и
все воочию видел Герасим, обо
всем горячий искатель истины сто раз передумал, а правой спасительной веры так-таки и не нашел. Везде заблужденье, всюду антихрист… И запала ему на
душу тяжелая дума: «Нет, видно, больше истинной веры,
все, видно, растлено прелестью врага Божия. Покинул свой мир Господь вседержитель, предал его во власть сатаны…» И в душевном отчаянье, в злобе и ненависти покинул он странство…
И с того часа он ровно переродился, стало у него на
душе легко и радостно. Тут впервые понял он, что значат слова любимого ученика Христова: «Бог любы есть». «Вот она где истина-то, — подумал Герасим, — вот она где правая-то вера, а в странстве да в отреченье от людей и от мира навряд ли есть спасенье… Вздор один, ложь. А кто отец лжи?.. Дьявол. Он это
все выдумал ради обольщенья людей… А они сдуру-то верят ему, врагу Божию!..»
Тут
весь мир собрался и решительно объявил, что четвертухи оченно мало, надо целое ведро для такой радости поставить, потому что в пятнадцать лет Герасимовой отлучки ревизских
душ у них в Сосновке много понабавилось.
Твоя
душа, да родителя твоего, да братана Ивана, что в солдаты пошел, —
все ваши
души на мир разложены.
Постановив такой
всем по
душе пришедшийся приговор, мир-народ еще выпил на радостях.
Теперь, матка,
все печали да болести в землю, могута в тело,
душа заживо к Богу…
Но чудное дело: бывало, ночи напролет на молитве стаивал, до одуренья земных поклонов сот до двенадцати отвешивал,
все, бывало, двадцать кафизм псалтыря зараз прочитывал, железные вериги, ради умерщвления плоти, одно время носил, не едал по неделям; но никогда еще молитва так благотворно на его
душу не действовала, как теперь после свиданья с братом и голодной семьей его.
Горьким для
души, тяжелым для совести опытом дошел он до убеждения, что правой веры не осталось на земле, что во
всех толках, и в поповщине, и в беспоповщине, и в спасовщине, вера столько же пестра, как и Никонова.
«Нет больше на земле освящения, нет больше и спасения, — думал он, — в нынешние последние времена одно осталось ради спасения
души от вечной гибели — стань с умиленьем перед Спасовым образом да молись ему со слезами: «Несть правых путей на земле — сам ты, Спасе, спаси мя, ими же
веси путями».
— Ан нет, — возразил дрождник. — Не Господом сотворен, а бесом вырощен, на погубу
душам христианским и на вечную им муку. Такожде и табак, такожде губина, сиречь картофель, и чай, и кофей —
все это не Божье, а сатанино творение либо ангелов его. И дрожди хмелевые от него же, от врага Божия, потому, ядый хлеб на дрождях, плоти антихристовой приобщается, с ним же и пребудет во веки… Так-то, молодец!
— Что ты
все хмуришься, голубка моя?.. Что осенним днем глядишь? — с нежностью спрашивал у дочери Марко Данилыч, обнимая ее и целуя в лоб. — Посмотрю я на тебя, ходишь ты ровно в воду опущенная… Что с тобой, моя ясынька?.. Не утай, молви словечко, что у тебя на
душе, мое сокровище.
Никто на его честь по здешним местам по
всем ватагам ни одна
душа с уверением положиться не может.
— Еще ничего, — отвечала Марья Ивановна. — Сионскую горницу сделали, не очень велика, однако человек на двадцать будет. Место в Фатьянке хорошее — уютно, укромно, от селенья не близко, соседей помещиков нет, заборы поставила я полторы сажени вышиной. Шесть изб возле дома также поставила, двадцать пять
душ перевела из Талызина.
Все «наши».
Припадем коленами на мать сыру землю,
Пролием мы слезы, как быстрые реки,
Воздохнем в печали к создателю света:
«Боже ты наш, Боже, Боже отец наших,
Услыши ты, Боже, сию ти молитву,
Сию ти молитву, как блудного сына,
Приклони ты ухо к сердечному стону,
Прими ты к престолу текущие слезы,
Пожалей, создатель, бедное созданье,
Предели нас, Боже, к избранному стаду,
Запиши, родитель, в животную книгу,
Огради нас, бедных, своею оградой,
Приди в наши
души с небесной отрадой,
Всех поставь нас, Боже,
Здесь на крепком камне,
Чтоб мы были крепки во время печали...
То помни, Машенька, что ангелы небесные ликуют и радуются, когда языческая
душа вступает в ограду спасения, но
все небесные силы в тоске и печали мечутся по небу, ежели «приведенная»
душа возвратится вспять и снова вступит на погибельный путь фарисейский.
— Вспомни, что говорит он: «
Душа, которую дух, уготовляющий себе в престол и жилище, удостоит приобщиться его света, осияет неизреченною красотой его славы. Она сама
вся становится светом, в ней не остается ни одной части, которая бы не была исполнена духовных очей». А со многими очами, многоочитые кто?
Макарий Египетский вот еще что говорит: «Не остается в той просветленной
душе ничего темного, она
вся делается светом и духом.
— Ах,
всем бы сердцем,
всей бы
душой я хотела войти в корабль, — с глубоким вздохом сказала Дуня.
Повелел Спаситель — вам, врагам, прощати,
Пойдем же мы в царствие тесною дорогой,
Цари и князи, богаты и нищи,
Всех ты, наш родитель, зовешь к своей пище,
Придет пора-время —
все к тебе слетимся,
На тебя, наш пастырь, тогда наглядимся,
От пакостна тела борют здесь нас страсти,
Ты, Господь всесильный, дай нам не отпасти,
Дай ты, царь небесный, веру и надежду,
Одень наши
души в небесны одежды,
В путь узкий, прискорбный идем — помогай нам!
Не этим одним Строинский походил на ребенка, младенческая простота его
души и полное незлобие, детская откровенность, чистота
души, не исказившейся в омуте праздных и суетных страстей, привлекали к нему
всех, кто только ни знал его.
— А все-таки суета! — едва слышно, но строго промолвил Пахом. — Конечно, и цветы Божья тварь, да
все ж не след к ней иметь пристрастье.
Душа, Митенька, одна только
душа стоит нашего попеченья.
Опричь
души, что мы ни видим, что ни слышим,
все от врага.
Душа только дорога нам, тело и
все ублажающее его — тюрьма
души, темница, врагом согражденная.
Болезненно отозвалась на ней монастырская жизнь. Дымом разлетелись мечты о созерцательной жизни в тихом пристанище, как искры угасли тщетные надежды на душевный покой и бесстрастие. Стала она приглядываться к мирскому, и мир показался ей вовсе не таким греховным, как прежде она думала; Катенька много нашла в нем хорошего… «Подобает
всем сим быти», — говорил жене Степан Алексеич, и Катеньку оставили в покое… И тогда мир обольстил ее
душу и принес ей большие сердечные тревоги и страданья.
То пуще
всего крушило князя Федора, то
всего больше его печалило, что некому было приказать свою
душу, некому по смерти его быть помянником…
А
все вместе красивая, состроенная лукавым тюрьма для святой и вечной
души человеческой, излиянной из самого божества.
Завладал надёжа
Душою и сердцем
И
всем помышленьем,
Он станет гостити,
Про
все нам вестити.
Хоть головушку ты сложишь, зато верно мне послужишь,
всем праведным угодишь, свою
душу украсишь, будешь духом обладать, хвалы Богу воссылать, будешь в трубушку трубить, в живогласну возносить.
«
Все сие от диавола, — учительно говорит Манефа, — сими кобями приводит он к себе людей, дабы
души их в вечной гибели мучились с ним».
Как дым, исчезнут
все сомненья, как восходящее солнце, возвысится
душа твоя во свете, и посрамленный враг убежит…
— «Безумное Божие превыше человеческой мудрости»… Кто сказал это? — вскликнула Варенька. — Да, ни я, ни тетенька тебе не открыли
всего, и сделано это не без разума. Скажи мы тебе обо
всем прежде времени, не так бы еще враг осетил твою
душу. Впрочем, я говорила, что радельные обряды похожи на пляску, на хороводы… Говорила ведь?