Неточные совпадения
Вот тебе хорошо, Сергевнушка, живешь безо всякой заботы, на всем на готовом, все у тебя
есть, чего только душеньке угодно, а вспомни-ка прежне-то
время, как с маткой у нас в слободе проживала.
Марку Данилычу ее рассказы пришлись по́ сердцу; щедро наградив Манефу за службы, в его домашней моленной Макриной отправленные, обещал на будущее
время быть благодетелем честно́й обители, если же мать Манефа с сестрами
будут согласны, то, пожалуй, и ктитором сделаться.
— Да уж лето-то пущай ее погуляет, пущай поживет со мной… Ради ее и на Низ не поеду —
побуду останное
время с Дунюшкой, нагляжусь на нее, голубушку, — сказал Смолокуров.
Дома совсем не то: в немногих купеческих семействах уездного городка ни одной девушки не
было, чтобы подходила она к Дуне по возрасту, из женщин редкие даже грамоте знали; дворянские дома
были для Дуни недоступны — в то
время не только дворяне еще, приказный даже люд, уездные чиновники, смотрели свысока на купцов и никак не хотели равнять себя даже с теми, у кого оборотов бывало на сотни тысяч.
Не ответила Дуня, но крепко прижалась к отцу. В то
время толпа напирала, и прямо перед Дуней стал высокий, чуть не в косую сажень армянин… Устремил он на нее тупоумный сладострастный взор и от восторга причмокивал даже губами. Дрогнула Дуня — слыхала она, что армяне у Макарья молоденьких девушек крадут. Потому и прижалась к отцу. Протеснился Марко Данилыч в сторону, стал у прилавка, где
были разложены екатеринбургские вещи.
— Солнцо́в мало
было, Марко Данилыч, все
время дожди шли неуемные! — поникнув головой, отвечал приказчик.
Оттого, что бы там по вашим делам ни случилось, ото всех наших во всякое
время скорая вам
будет помощь…
Решили свадьбу сыграть по осени, перед Филипповками; к тому
времени и жених и нареченный его тесть покончат дела, чтобы пировать на свободе да на просторе. А до тех пор
был положен уговор: никому про сватовство не поминать — поменьше бы толков да пересудов
было.
— Какое же тут богохульство? — с живостью возразил Зиновий Алексеич. — Год на год, век на век не подходят. Всякому
времени довлеет злоба его. Тогда надо
было кабалу, теперь другое дело. Тогда кабала
была делом благословенным, теперь не то.
Выпили хорошо, закусили того лучше. Потом расселись в кружок на большом ковре. Сняв с козлов висевший над огнем котелок, ловец поставил его возле. Татьяна Андревна разлила уху по тарелкам. Уха
была на вид не казиста; сварив бель, ловец не процедил навара, оттого и вышла мутна, зато так вкусна, что даже Марко Данилыч, все
время с усмешкой пренебреженья глядевший на убогую ловлю, причмокнул от удовольствия и молвил...
Утро молитве дань — в соборе четыре обедни одну за другой служат, и все
время церковь также переполнена богомольцами, во многих лавках
поют молебны Успенью и святому Макарию.
Думал Меркулов пароход кабестанный нанять — и тут неудача: пароходов по Волге в то
время еще немного ходило, и все они
были заподряжены на целое лето.
Его все-таки не
было видно. Думая, что сошел он вниз за кипятком для чая, Никита Федорыч стал у перегородки. Рядом стояло человек десять молодых парней, внимательно слушали он россказни пожилого бывалого человека. Одет он
был в полушубок и рассказывал про волжские
были и отжитые
времена.
— Ежели хотите, пожалуй, позавтракаем вместе, теперь же и
время, — сказал Меркулов. — Только наперед уговор: ни вы меня, ни я вас не угощаем — все расходы пополам. Еще другой уговор: цена на тюлень та, что
будет завтра на бирже у Макарья, а теперь про нее и речей не заводить.
— Зачем обманул? Обещался к концу недели, а сам как снег на голову… Тут хлопочут, стараются, как бы получше встретить его, подарки готовят,
время рассчитывают по минутам, а он — прошу покорно!.. Невестины подарки ведь только к субботе
поспеют.
Наскоро покончив с Морковниковым, Никита Федорыч поспешил к невесте. Встреча
была иная. Таким поцелуем, о каком он во
время разлуки мечтал, встретила теперь его Лиза… В самозабвенном наслажденье душевным блаженством оба они утопали…
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!..
Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. — Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна
была, да если бы ее отдали за меня, кажется, счастливее меня человека на всем белом свете не
было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя… Самому сказать — язык не поворотится… Как бы знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде
был, что ты устроишь мое счастье.
В то самое
время, когда, утомленный путем, Самоквасов отдыхал в светелке Ермила Матвеича, Фленушка у Манефы в келье сидела. Печально поникши головой и облокотясь на стол, недвижна
была она: на ресницах слезы, лицо бледнехонько, порывистые вздохи трепетно поднимают высокую грудь. Сложив руки на коленях и склонясь немного станом, Манефа нежно, но строго смотрела на нее.
— Не удосужился поговорить со мной Василий Федулыч. Не
время ему
было.
Дедушка-то Василья Федулыча гуслицким мужиком ведь
был, капиталы под Москвой скопил немалые и завещал своим детям, внукам и правнукам всячески и безотложно на вечные
времена помогать нашим керженским обителям.
Переждав несколько
времени, раз, другой аукнул Самоквасов, но не
было ни отзыва, ни отклика.
Не часто́й дробный дождичек кропит ей лицо белое, мочит она личико горючьми слезми… Тужит, плачет девушка по милом дружке, скорбит, что пришло
время расставаться с ним навеки… Где
былые затеи, где проказы, игры и смехи?.. Где веселые шутки?.. Плачет навзрыд и рыдает Фленушка, слова не может промолвить в слезах.
На частые удары била стекаются в келарню работные матери и белицы, те, что,
будучи на послушаниях, не удосужились
быть на по́стриге… Вот и та приземистая белица, что сейчас
была во Фленушкиных горницах, а самой Фленушки все нет как нет… «Дома, значит, осталась. Теперь самое лучшее
время идти к ней…» — думает Петр Степаныч.
Населена
была та деревушка людьми вольными, что звались во
время оно экономическими.
Денег успел он накопить довольно, да опричь
было у него другое богатство очень ценное: до тысячи книг старопечатных и старописьменных, собранных во
время странствий от Поморья до Кавказа и от беспоповских селений в Пруссии до отдаленных мест Сибири.
Только ясные добрые голубые глаза говорили, что недавно еще
было то
время, когда пригожеством она красилась.
Умильно они поглядывали на Герасима и закидывали ему ласковые словечки, напоминая на
былое прошлое
время, а сами держа на уме: «Коли не женат, так вот бы женишок моей девчурке»; но приезжий вовсе не глядел женихом, и никто не знал, холост он или женатый…
— Работай хорошенько, Гаврилушка, да смотри не балуй, по
времени будешь таким же богачом, как и Марко Данилыч, — промолвил Герасим и спросил Пелагею про третьего сына.
Когда сказан
был набор и с семьи чубаловской рекрут потребовался, отцом-матерью решено
было — и сам Абрам, тогда еще холостой, охотно на то соглашался — идти ему в солдаты за женатого брата, но во
время приема нашли у него какой-то недостаток.
— Значит, по
времени на царскую службу надо
будет идти либо Максиму, либо Саввушке.
Сказывали, что книги те
были когда-то в одном из старообрядских монастырей, собираемы
были там долгое
время, причем денег не жалели, лишь бы только купить.
Один за другим четыре стакана «кипучего, самого лучшего»
выпил Марко Данилыч и, только что маленько освежился, опять принялся торговаться. На сорока восьми рублях покончили-таки… Стали иконы подбирать — и за этим прошло не малое
время. Каждую Смолокуров оглядывал и чуть на которой замечал хоть чуть-чуть видное пятнышко, либо царапинку, тотчас браковал, — подавай ему другую икону, без всякого изъяну. Без малого час прошел за такой меледой, наконец все отобрали и уложили. Надо расплачиваться.
Оттого и поле, и пожни, и бор в казну отошли, а спустя немного
времени были пожалованы полковнику Якимову за раны и увечья в войне с турками.
— Эх, дернуть бы ему «многая лета» али «жена да боится своего мужа» — вот бы потешил! — тряхнув головой, сказал пономарь, но не договорил — подошло
время «аллилую»
петь.
По челобитью властей Троице-Сергиева монастыря Фотинова пустынь
была приписана к их обители, а по
времени окрестные села, деревни, леса, пожни, рыбные ловли, бобровые гоны
были даны из дворцовых волостей тому же монастырю на помин души царя Михаила Федоровича.
— Местечко хорошее, — подтвердил Смолокуров. — Доводилось мне раза два там побывать. Только не знаю, каково
будет там весной во
время водополи. Место-то низенько, всю долину сплошь водой заливает.
Только, по моему глупому разуму, вашей милости радоваться неудаче Онисима Самойлыча, кажись бы, не приходится, потому что все его подходы всякому человеку известны, как свои пять пальцев, во всякое, значит,
время ему можно какой ни на
есть подвох учинить, а Меркулов с Веденеевым люди тонкие, полированные; с ними ладить не в пример мудренее.
Такое
время было: пролетье проходит, Петровки на дворе, а по сельщине, деревенщине голодуха.
— Сорока верст не
будет, — ответил Хлябин. — Да ведь я, ежель на памяти у вашего степенства, в работниках у вас служил. Тогда с Мокеем Данилычем и в Астрахань-то мы вместе сплыли. Вот и Корней Евстигнеич тоже с нами в те поры поехал… Конечно,
время давнее, можно забыть. И братца-то, пожалуй, плохо стали помнить… Много ведь с той поры воды утекло… Давно, да, очень давно, — со вздохом промолвил Терентий Михайлов.
— Нельзя, Дунюшка, никак нельзя, моя милая. В другое
время наговоримся, — с ласковой улыбкой отвечала на горячие просьбы Дуни Марья Ивановна. — Через месяц
буду в Фатьянке. Тогда, надеюсь, Марко Данилыч посетит меня на новоселье и тебя привезет. Ягоды
поспеют к тому
времени, за ягодами
будем ходить, за грибами. Ты любишь грибы брать?
— Отпустите-ка ко мне на это
время Дунюшку-то, — сказала Марья Ивановна. — Ей бы
было повеселее: у меня
есть племянница ее лет, разве маленько
будет постарше. Они бы подружились. Племянница моя девушка хорошая, добрая, и ей тоже приятно
было бы видеть у себя такую милую гостью, и Дуне
было бы весело. Сад у братьев огромный, десятинах на четырех,
есть где погулять. И купанье в саду, и теплицы. Отпустите, Марко Данилыч, привезу ее к вашему возврату в сохранности.
Немудрено — в то
время каждый сколько-нибудь заметный человек непременно
был в какой-нибудь ложе.
Воспитанье давали ей обыкновенное для того
времени — наняты
были француженка, немка, учительница музыки, учительница пения, а русскому языку, русской истории и закону Божию велели учить уволенному за пьянство из соседнего села дьякону.
И сыновья и племянница хоть и проводили все почти
время с гувернерами и учительницами, но после, начитавшись сначала «Четьи-миней» и «Патериков» об умерщвлении плоти угодниками, а потом мистических книг, незаметно для самих себя вошли в «тайну сокровенную». Старший остался холостым, а меньшой женился на одной бедной барышне, участнице «духовного союза» Татариновой. Звали ее Варварой Петровной, у них
была дочь, но ходили слухи, что она
была им не родная, а приемыш либо подкидыш.
— Умалился корабль, очень умалился, — скорбно промолвил Николай Александрыч. — Которых на земле не стало, которые по дальним местам разошлись. Редко когда больше двадцати божьих людей наберется… Нас четверо, из дворни пять человек, у Варварушки в богадельне семеро. Еще человека два-три со стороны. Не прежнее
время, сестрица. Теперь, говорят, опять распыхались злобой на божьих людей язычники, опять иудеи и фарисеи воздвигают бурю на Христовы корабли. Надо иметь мудрость змиину и как можно
быть осторожней.
Припадем коленами на мать сыру землю,
Пролием мы слезы, как быстрые реки,
Воздохнем в печали к создателю света:
«Боже ты наш, Боже, Боже отец наших,
Услыши ты, Боже, сию ти молитву,
Сию ти молитву, как блудного сына,
Приклони ты ухо к сердечному стону,
Прими ты к престолу текущие слезы,
Пожалей, создатель, бедное созданье,
Предели нас, Боже, к избранному стаду,
Запиши, родитель, в животную книгу,
Огради нас, бедных, своею оградой,
Приди в наши души с небесной отрадой,
Всех поставь нас, Боже,
Здесь на крепком камне,
Чтоб мы
были крепки во
время печали...
— Да все те же. Племянненка наша, Варенька, стала в слове сильна и с каждым разом сильнее становится, — сказал Николай Александрыч. — Златой сосуд! По
времени будет в нем благодать великая.
— Со мной часто
будет видаться, я
буду ее поддерживать. Отец обещал отпускать ее ко мне в Фатьянку. При мне не пойдет она в адские ворота, не возвратится в язычество, — твердо и решительно сказала Марья Ивановна. — На «приводе» я, пожалуй,
буду ее поручницей и все
время, пока обитаю в этом греховном теле, стану поддерживать ее на «правом пути».
— А когда услышишь, что восклицают в то
время Божьи люди, какие слова говорят и
поют они, — соблазнишься, непременно соблазнишься, — продолжала Варенька.
А и те песни святы, потому что в свое
время и они внушены
были духом же святым.