Неточные совпадения
В стары годы на Горах росли леса кондовые, местами досель они уцелели,
больше по тем местам, где чуваши́, черемиса да мордва живут. Любят те племена леса дремучие да рощи темные, ни один из них без ну́жды деревцá не тронет; рони́ть лес без пути, по-ихнему, грех великий, по старинному их закону: лес — жилище богов. Лес истреблять — Божество оскорблять, его
дом разорять, кару на себя накликать. Так думает мордвин, так думают и черемис, и чувашин.
Каждый год не по одному разу сплывал он в Астрахань на рыбные промыслá, а в уездном городке, где поселился отец его, построил
большой каменный
дом, такой, что и в губернском городе был бы не из последних…
Рядом с тем
домом поставил Марко Данилыч обширные прядильни, и скоро смолокуровские канаты да рыболовные снасти в
большую славу вошли и в Астрахани, и на Азовском поморье.
Звала себя «благородною» и потому шляпки носила да чепчики, шлялась по дворянским
домам и чиновничьим, но, не видя там
большого припеку, нисходила своими посещеньями до «неблагородных», даже до самых последних мещан.
Ольга Панфиловна хоть и крестилась
большим крестом в старообрядских
домах, желая тем угодить хозяевам, но, как чиновница, не считала возможным раскольничать, потому-де, что это неблагородно.
Потому Красноглазихе в старообрядских
домах и было
больше доверия, чем прощелыге Ольге Панфиловне, что, ходя по раскольникам из-за подарков, прикидывалась верующею в «спасительность старенькой веры» и уверяла, что только по своему благородству не может открыто войти в «ограду спасения» и потому и живет «никодимски».
Стали свататься купцы-женихи из
больших городов, из самой даже Москвы, но Марко Данилыч всем говорил, что Дуня еще не перестарок, а родительский
дом еще не надоел ей.
Шумит, бежит пароход… Вот на желтых, сыпучих песках обширные слободы сливаются в одно непрерывное селенье…
Дома все
большие двухэтажные, за ними дымятся заводы, а дальше в густом желто-сером тумане виднеются огромные кирпичные здания, над ними высятся церкви, часовни, минареты, китайские башенки… Реки
больше не видать впереди — сплошь заставлена она несчетными рядами разновидных судов… Направо по горам и по скатам раскинулись сады и здания
большого старинного города.
И все убрали, все разукрасили роскошно, одних зеркал
больше пятисот поставили в Главном
доме…
— Дома-то, слыхали мы, мало живешь!.. — продолжала расспросы свои Татьяна Андревна. — Все
больше, слышь, в разъездах.
Красиво и затейливо они обстроены —
дома все
большие, двухъярусные, с раскрашенными ставнями, со светелками наверху, с балкончиками перед ними.
— У нас в Оленеве
больших и малых обителей восьмнадцать да сорок сиротских
домов.
Едут, едут… Приехали в какую-то песчаную немощеную улицу… Своротили. Еще повернули, остановились перед
большим, ярко освещенным
домом.
— Сто шесть, пожалуй, и
больше наберется, — молвил Василий Петрович. — В нашей вотчине три ста душ, во Владимирской двести да в Рязанской с чем-то сотня. У барина, у покойника,
дом богатейший был… Сады какие были, а в садах всякие древа и цветы заморские… Опять же ранжереи, псарня, лошади… Дворни видимо-невидимо — ста полтора. Широко́ жил, нечего сказать.
Да, кроме его, тут же по соседству
дом Махотина,
больше зовут его «полициймейстерским».
Дом у него
большой, поместительный, и хоть обедать он сам-шестнадцать садится, а местечко для меня найдет, отведет каморочку не хуже обительской светелки».
— На глаза не пущает меня, — ответил Петр Степаныч. — Признаться, оттого
больше и уехал я из Казани; в тягость стало жить в одном с ним
дому… А на квартиру съехать, роду нашему будет зазорно. Оттого странствую — в Петербурге пожил, в Москве погостил, у Макарья, теперь вот ваши места посетить вздумал.
Вон те так никоим путным делом не займутся, — примолвил Феклист, указывая на
большой двухъярусный
дом со множеством пристроек, со всех сторон его облепивших, и с закрытыми наполовину окнами.
Под Главным
домом, у лавочки с уральскими камнями, часу в первом дня стоял Веденеев и, накупив целую кучу красно-кровавых рубинов, голубых сапфиров, сине-алых аметистов, малиновых турмалинов и белых, будто алмазы блестящих, тяжеловесов, укладывал их в
большую малахитовую шкатулку для первого подарка нареченной невесте. Едва отвел он глаза от игравших разноцветными переливами камней, увидал быстро, с озабоченным видом проходившего мимо Петра Степаныча.
Когда Герасим вошел в родительский
дом и, помолившись семейным иконам, оглянул с детства знакомую избу, его сердце еще
больше упало.
Оставалось восьмилетней Палаше после родителя-тысячника завидное для крестьянского быта именье:
большой новый
дом, и в нем полная чаша; кроме того, товару целковых тысячи на полторы, тысяча без малого в долгах да тысячи две в наличности.
В
большую копейку стали Герасиму хлопоты, но он не тужил, об одном только думал — избавить бы племянников от солдатской лямки, не дать бы им покинуть родительского
дома и привычных работ, а после что будет, то Бог даст.
Возвращаясь на родину, правда, он привез очень
большие для крестьянского обихода деньги, но после устройства
дома, приписки в купцы и покупки земли залежных у него осталось всего только две тысячи.
И теперь еще можно найти в каком-нибудь мещанском или крестьянском
доме иные из тех книг, ставших
большой редкостью.
Середи холмов, ложбин и оврагов, середь золотистых полей и поросших кудрявым кустарником пригорков, меж тенистых рощ и благовонных сенных покосов, верстах в пятидесяти от Волги, над сонной, маловодной речкой, по пологому склону горы
больше чем на версту вытянулась кострикой и пеньковыми оческами заваленная улица с тремя сотнями крестьянских
домов.
Дома все
большие, высокие, но чрезвычайно тесно построенные. Беда, ежели вспыхнет пожар, не успеют оглянуться, как все село дотла погорит.
Дома старенькие, зато строены из здоровенного унжинского леса и крыты в два теса. От
большой улицы по обе стороны вниз по угорам идут переулки;
дома там поменьше и много беднее, зато новее и не так тесно построены. Во всем селенье
больше трехсот дворов наберется, опричь келейных рядов, что ставлены на задах, ближе к всполью. В тех келейных рядах бобыльских да вдовьих дворов не меньше пятидесяти.
Село Миршéнью зовется, оно казенное, а в старые годы бывало «вотчиной
дома Живоначальные Троицы и преподобного Сергия, Радонежского чудотворца», самого крупного во время о́но русского помещика, владевшего
больше чем ста тысячью душами крепостных крестьян.
Огромные комнаты, особенно
большая зала с беломраморными стенами и колоннами, с дорогими, хоть и закоптелыми люстрами, со стульями и диванчиками, обитыми хоть и полинявшею, но шелковой тканью, другие комнаты, обитые гобеленами, китайские вазы, лаковые вещи, множество старого саксонского и севрского фарфора — вся эта побледневшая, износившаяся роскошь когда-то изящно и свежо разубранного барского
дома на каждом шагу вызывала громкое удивленье Дуни.
И
дом, и надворные строенья были построены из хорошего леса, а это
большая редкость в том краю.
У Мокея Сергеича жила в
доме, человек он
большой, зажиточный,
дом полная чаща, на миру воротило — что на сходе ни молвит, тому так и быть.
Жена Колышкина была
дома. Только воротилась она от вятских сродников, где часто и подолгу гащивала. Впервые еще увиделась с ней Аграфена Петровна. Не
больше получаса поговорили они и стали старыми знакомыми, давнишними подругами… Хорошие люди скоро сходятся, а у них у обеих — у Марфы Михайловны и Аграфены Петровны — одни заботы, одни попеченья: мужа успокоить, деток разуму научить, хозяйством управить да бедному по силе помощь подать.
Без малого целу неделю провела она в дороге, наконец под вечер мрачного, дождливого дня ямщик указал ей кнутовищем на каменный помещичий
дом, на сады с вековыми деревьями, на
большую церковь и сотни на полторы маленьких, невзрачных, свежей соломой покрытых домишек.
—
Больше миллиона получит, — сказала Марья Ивановна. — А это наличный только капитал, а кроме того, по городам каменные
дома, на Низу земли, на Унже
большие лесные дачи. Весь достаток миллиона в полтора, а пожалуй, в два надо класть.
Отец Прохор подъехал к
большому каменному
дому купца Сивкова. Радушно встретили его и хозяин, только что воротившийся от Макарья, и жена его, и две снохи, и дальняя сродница Акулина Егоровна, та самая, что разъезжала, а иной раз и пешком ходила по богомольям. Отец Прохор рассказал хозяину придуманный дорогой вымысел насчет Дуни.
— В губернском городе, недалеко возле базарной площади,
большой каменный
дом купца Сивкова стоит, всякий его укажет вам, — отвечал отец Прохор. — Поклонитесь и Авдотье Марковне, и Сивкову Поликарпу Андреичу со всем его благословенным семейством. Люди они хорошие, сердечные — завтра сами увидите.
Рано утром городничий со стряпчим приехали в
дом Смолокурова. Марко Данилыч уж на столе лежал, покрытый простынею. С Дуней беспрестанно делались нервные припадки, однако лекарь сказал, что
большой опасности для нее нет, но необходимо, чтоб она, сколько возможно, оставалась в покое. Дарья Сергевна, Аграфена Петровна, глухая Степановна, разбитная Матрена и прочая женская прислуга были безотлучно при Дуне. Городничего со стряпчим встретил Патап Максимыч.
Патап Максимыч
больше всего заботился, чтобы как-нибудь
дом сбыть с рук.
— Как это можно отпускать под венец невесту от Сергея Андреича? — сказала она. — Конечно,
дом у него
большой, а все-таки всем нам не поместиться. Смекни-ка, сколько на свадьбу-то наедет гостей. Стесним только Сергея Андреича.
Доведет до
большого начальства, что в
дому у меня корчемство, тогда беда неминучая — в одной рубахе отпустят…
— Видно, что так, — сказал на то Патап Максимыч. — Опричь капиталов,
домов, земель и прочего, одного приданого у ней тысяч на сто, ежели не
больше. Побоялись мы в Вихореве его оставить, не ровен случай, грешным делом загорится, из Груниной кладовой ничего не вытащишь, а здесь в каменной у меня палатке будет сохраннее. Десять возов с сундуками привезли. Шутка ли!
Петр Степаныч купил
большой, поместительный
дом.
Саратовец по дороге заехал к Самоквасову и застал его в
больших хлопотах по отделке новокупленного
дома.
— Сначала у покойницы Аленушки жила, а потом, как она покончилась, надела на себя я черный сарафан, покрылась черным платком вроспуск и жила в уютной горенке
большого, только что построенного
дома Марка Данилыча.