Неточные совпадения
Белый русский царь землю и песок честно́ принимает, крестится,
Бога благословляет: «Слава тебе, Боже царю, что отдáл в
мои русские руки мордовску землю́».
— Я ведь, Сергевнушка, спро́ста молвила, — облокотясь на угол стола и подгорюнясь, заговорила она унылым голосом. — От меня, мать
моя, слава
Богу, сплеток никаких не выходит… Смерть не люблю пустяков говорить… так только молвила, тебя жалеючи, сироту беззаступную, знать бы тебе людские речи да иной раз, сударыня
моя, маленько и остеречься.
— А когда придут? Скажи, коли с
Богом беседовал, — с досады мотнув головой, отрезал Орошин. — По нашему простому человечьему разуменью, разве что после Рождества Богородицы придут
мои баржи на Гребновскую, значит, когда уже квартальные с ярманки народ сгонят…
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!.. Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. — Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да если бы ее отдали за меня, кажется, счастливее меня человека на всем белом свете не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный,
Богом прошу тебя… Самому сказать — язык не поворотится… Как бы знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде был, что ты устроишь
мое счастье.
— Да сколько ж раз я молил тебя, уговаривал женой
моей быть?.. Сколько раз
Богом тебя заклинал, что стану любить тебя до гробовой доски, стану век свой беречь тебя… — дрожащим голосом говорил Петр Степаныч.
— О, уж я и сама не знаю, Петенька! — покорно молвила Фленушка. — Уезжай ты, голубчик
мой милый, уезжай отсюда дня на три… Дружочек, прошу тебя,
мой миленький!..
Богом тебя прошу…
— И не заводите их, — сказала Марья Ивановна. — Но надо вам сказать,
моя дорогая, что дух злобы и неприязни не одними романами прельщает людей. Много у него разных способов к совращенью и пагубе непорочных… Не одними книгами распаляет он в их сердцах ту страсть, что от
Бога и от святых его ангелов отлучает… Пуще всего берегитесь этой злой, пагубной страсти…
— Небесная,
мой друг, святая, чистая, непорочная… От
Бога она идет, ангелами к нам на землю приносится, — восторженно говорила Марья Ивановна. — В той любви высочайшее блаженство, то самое блаженство, каким чистые души в раю наслаждаются. То любовь таинственная, любовь бесстрастная… Ни описать ее, ни рассказать об ней невозможно словами человеческими… Счастлив тот, кому она в удел достается.
Знайте,
моя милая, и навсегда сохраните в памяти слова
мои: девственность сближает нас с ангелами, с самим даже
Богом, а земная страстная любовь, особенно брачная жизнь, равняет с бессловесными скотами.
— На доброте на твоей поклоняюсь тебе, братец родной, — через силу он выговаривал. — Поклон тебе до земли, как
Богу, царю али родителю!.. За то тебе земной поклон, что не погнушался ты
моим убожеством, не обошел пустого
моего домишка, накормил, напоил и потешил
моих детушек.
— Удочка-то маловата, Марко Данилыч. Вот что, — молвил Чубалов. А сам думает: «Вот Бог-от на
мое счастье нанес его. Надобно вкруг его покружить хорошенько… На деньги кремень, а кто знает, может быть, и расщедрится».
Намедни при
моей бытности расхвастался, что при расчетах у Макарья он получит большие барыши, а на поверку выходит, что дал бы только ему
Бог свои воротить.
Как сбирались бежать, опять уговаривал я Мокея Данилыча, и опять не согласился он на побег, а только мне и тому уральскому казаку слезно плачучи наказывал: «Ежели, — говорит, — вынесет вас
Бог, повестите, — говорит, — братца
моего родимого Марка Данилыча, господина Смолокурова, а ежели в живых его не стало, племянников
моих аль племянниц отыщите.
Попросите их Христом
Богом — поболели бы сердцем по горьком, несчастном житье
моем.
— Не испытывай, Степанушка, судеб Божиих, — сказал Пахом. — Не искушай Господа праздными и неразумными мыслями и словесами. Он, милостивый, лучше нас с тобой знает, что делает. Звезды небесные, песок морской, пожалуй, сосчитаешь, а дел его во веки веков не постигнешь,
мой миленький. Потому и надо предать себя и всех своих святой его воле. К худу свят дух не приведет, все он творит к душевной пользе избрáнных людей, некупленных первенцев
Богу и агнцу.
— Духом не мятись, сердцем не крушись, — выпевала Катенька, задыхаясь почти на каждом слове. — Я,
Бог, с тобой,
моей сиротой, за болезнь, за страданье духа дам дарованье!.. Радуйся, веселись, верна-праведная!.. Звезда светлая горит, и восходит месяц ясный, будет, будет день прекрасный, нескончаемый вовек!..
Бог тебя просвятит, ярче солнца осветит… Оставайся,
Бог с тобою, покров Божий над тобою!
Скажу вам, возлюбленные, не свои речи, не слова человеческие, поведаю, что сам
Бог говорит: «В последние дни излию от духа
моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши, и юноши ваши видения узрят, и старцы ваши сония увидят, и на рабов
моих и на рабынь
моих излию от духа
моего, и будут пророчествовать…
— Здравствуй, верный дорогой, избранный воин
мой… Со врагом храбрей воюй, ни о чем ты не горюй! Я тебя, сынок любезный, за твою за верну службу благодатью награжу — во царствие пределю, с ангелами поселю. Слушай от меня приказ: оставайся,
Бог с тобой и покров
мой над тобой.
А последний тебе сказ, крепкий Божий
мой наказ — оставайся,
Бог с тобой, покров Божий над тобой!..
Но избавлена была
Богом бедная душа
моя.
«Дам тебе ризу светлу, серафимские крылья, семигранный венец, и тут милости
моей не конец!..» Вот слова духа святого о тебе, а ты вздумала с
Богом бороться!..
Сколько ни люблю тебя и ни жалею, а ежели, помилуй
Бог, такой грех случится, тогда не токма ему, треклятому, но и тебе,
моей дочке, с плеч голову сорву.
— А вы не всяко лыко в строку, — хладнокровно и спокойно сказал им Патап Максимыч. — Зато ведь и не оставляет вас Марко Данилыч. Сейчас заходил я в вашу стряпущую, посмотрел, чем кормят вас. Такую пищу, братцы, не у всякого хозяина найдете. В деревне-то живучи, поди, чать, такой пищи и во сне не видали… Полноте пустое городить… Принимайтесь с
Богом за дело, а для́ ради
моего приезда и первого знакомства вот вам красненькая. Пошабашивши, винца испейте. Так-то будет лучше.
— Уж вы, пожалуйста, Авдотья Марковна, не открывайте, о чем мы говорили. Больше тридцати лет здесь живу, привык… а ежели восстановлю их против себя,
мое положение будет самое горькое. Из любви к вам говорил я, из сожаленья, а не из чего другого.
Богом прошу, не говорите ничего… А Денисова бойтесь… Пуще всего бойтесь… Это такой враг, каких немного бывает. Смотрите же, не погубите меня, старика, со всей семьей
моей…
— Христос воскресе, золотой
мой Егорушка! — крепко обнимая Денисова, восклицала Марья Ивановна. — Задержал ты меня здесь в Луповицах, давно пора домой, да вот тебя все дожидалась. Хоть денек хотелось пробыть с тобой…
Бог знает сколько времени не видались мы… Да как же ты похудел, узнать тебя нельзя…
— Знаю я ее, знаю, — торопливо молвила Аграфена Петровна. — С год тому назад сделала она для меня такое благодеяние, что никогда его нельзя забыть. Маленькую дочку
мою от верной смерти спасла — из-под каретных колес ребенка выхватила. Не будь Марьи Ивановны, до смерти бы задавили
мою девочку… Всегда
Богу за нее молюсь и почитаю благодетельницей.
— Будьте вы и мне родным отцом… в
моем сиротстве… как были вы Груне, — с низким поклоном чуть не до земли отчаянным голосом сказала вся в слезах Дуня, обращаясь к Патапу Максимычу. — Войдите в трудное
мое положение!
Бог не оставит вас за то своими милостями. Сжальтесь, смилуйтесь надо мной, отец
мой второй!
— Нет, нет! — вскрикнула она. — Не поминай ты мне про них, не мути
моего сердца,
Богом прошу тебя… Они жизнь
мою отравили, им, как теперь вижу, хотелось только деньгами
моими завладеть, все к тому было ведено. У них ведь что большие деньги, что малые — все идет в корабль.
— А к какому шайтану уедешь? — возразил Патап Максимыч. — Сам же говоришь, что деваться тебе некуда. Век тебе на
моей шее сидеть, другого места во всем свете нет для тебя. Живи с женой, терпи, а к девкам на посиделки и думать не смей ходить. Не то вспорю. Вот перед истинным
Богом говорю тебе, что вспорю беспременно. Помни это, из головы не выкидывай.
А сохрани
Бог, не станет Захаровны, сгинет дом и пропадет
моя головушка!..
— Полно, Микеша, полно, родной ты
мой, — с навернувшимися слезами молвил Патап Максимыч… — Не поминай! Было время, да уж нет его, была у меня любимая доченька, в могиле теперь лежит, голубушка… Не воротишь дней прошлых, Микеша… Полно ты меня сокрушать.
Бог все к хорошему в здешнем свете строит, ни коему человеку не понять благостных путей его. Про него-то что хотел говорить ты? Про певуна-то нашего, про посланника архиерейского?
Умирать стану с голоду, а никому не поклонюсь; во всю жизнь одному только богачу поклонился я, Христом
Богом просил помощи
моей старости, помощи родной семье, и то ничего не выпросил.
А по времени, если будет
Богу угодно, все
мои достатки ему с Груней пополам отдам.
Затем, прекратя сие писание, вновь приношу наичувствительнейшую и глубочайшую нашу благодарность ото всего нашего семейства за ваше неоставление в бедной нашей доле, паче же всего от всей души
моей и от всего сердца молю и просить не престану прещедрого и неистощимого в своих милостях Господа
Бога, да излиет на супружескую жизнь вашу всякие блага и милости к вам.
— Ты теперь в достатках, — сказала Дарья Сергевна, — и на будущее время Дуня тебя никогда не оставит своей помощью. Ежели захочешь жениться, за невестами дело не станет, найдется много. А
мой бы совет: к
Богу обратиться, ты уж ведь не молоденький. Ты же, я думаю, живучи в полону, пожалуй, и Христову-то веру маленько забыл. Так и надо бы тебе теперь вспомнить святоотеческие предания и примирить свою совесть с Царем Небесным.
— Ох, любезненький ты
мой, — говорил он, — кого мне привел
Бог встретить в наших местах!
— Потрапезуем-ка, любезненький
мой, чем
Бог послал у старца в келье, — говорил отец Тарасий. — Водочки прежде всего выкушай, и я вместе с тобой выпью монашескую калишку. Сделай милость, друг, откушай.