Неточные совпадения
Силен, могуч, властен и грозен
был царь Иван Васильевич,
а медвежатников извести не
мог — изводил их саксонский король,
а вконец погубило заведенное недавно общество покровительства всяким животным, опричь человека.
Много разного вздору говорено
было,
а истинной правды никто допытаться не
мог.
— Не говорите… — с горячностью сказала Дарья Сергевна. —
Может, и теперь уж не знай чего на меня ни плетут!..
А тогда что
будет? Пожалейте хоть маленько и меня, Марко Данилыч.
— Должно
быть! — передразнил приказчика Марко Данилыч. — Все должен знать, что у тебя в караване. И как
мог ты допустить на баржах псов разводить?..
А?.. Рыбу крали да кормили?.. Где водолив?
Не по себе стало, наконец, Петру Степанычу, не
может он придумать, что сталось с Марком Данилычем; всегда с ним
был он ласков и разговорчив,
а тут ровно что на него накатило.
— То-то, солдатик.
А ты
будь пооглядчивей да поопасливей… — внушительно сказал приказчику Марко Данилыч. — Не ровен час —
могут неприятности последовать. Больно-то много слепых не набирай.
Пробраться сквозь крикливую толпу
было почти невозможно.
А там подальше новая толпа, новый содом, новые крики и толкотня… Подгулявший серый люд с песнями, с криками, с хохотом, с руганью проходил куда-то мимо, должно
быть, еще маленько пображничать. Впереди, покачиваясь со стороны на сторону и прижав правую ладонь к уху, что
есть мочи заливался молодой малый в растерзанном кафтане...
А девицы расшутились, красные развеселились —
может быть, от волжского кваску.
— Что ж из того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности
мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы от Меркулова не
было нареканья… Сам понимаешь, что дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда
будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч.
Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся,
а ведь он чужой человек.
Ведь каждая, почесть, сызмальства живет в обители, иная,
может быть, лет пятьдесят на родине-то и не бывала, сродники-то у ней примерли,
а которые вновь народились, те все одно что чужие.
— Этого никак невозможно, — сказал, ломаясь, Василий Фадеев. — Самого хозяина вам в караване видеть ни в каком разе нельзя.
А ежели у вас какая
есть к нему просимость, так просим милости ко мне в казенку; мы всякое дело
можем в наилучшем виде обделать, потому что мы самый главный приказчик и весь караван на нашем отчете.
— Понять-то понял,
а все-таки придумать не
могу, что за надобность Патапу Максимычу
была уходом дочернюю свадьбу играть, — молвил Самоквасов.
Все терпел, все сносил и в надежде на милости всем, чем
мог, угождал наемный люд неподступному хозяину; но не
было ни одного человека, кто бы любил по душе Марка Данилыча, кто бы, как за свое, стоял за добро его, кто бы рад
был за него в огонь и в воду пойти. Между хозяином и наймитами не душевное
было дело, не любовное,
а корыстное, денежное.
— Нас этим не напугаешь, не больно боимся. И никто с нами ничего не
может сделать, потому что мы артель, мир то
есть означаем. Ты понимай, что такое мир означает! — изо всей
мочи кричал тот же бурлак,
а другие вторили, пересыпая речи крупною бранью.
«Что-нибудь да не так, — думает он, —
может, какой охотник до скорой наживы вздумал в мутной водице рыбку поймать, подъехал к Зиновéю Алексеичу, узнав, что у него от меня
есть доверенность,
а он в рыбном деле слепой человек».
—
А то
могу доложить вашей милости, что по нонешнему году этот товар самый что ни на
есть анафемский. Провалиться б ему, проклятому, ко всем чертям с самим сатаной, — отвечал Корней.
У тетеньки под крылышком жизнь
была мне хорошая,
а все-таки хотелось, грешнице, вольной волюшки, не
могла я мира забыть…
Жаль
было мне тебя, матушка, не
смогла я на побег согласья дать, видно, чуяло сердце, что ты родная мне матушка,
а я тебе милое детище!..
— Значит, сироту красть? Погони не чаешь… Дело!..
Можем и в том постараться… Останетесь много довольны… Кони — угар. Стрижена девка косы не
поспеет заплесть, как мы с тобой на край света угоним… Закладывать, что ли,
а может, перекусить чего не в угоду ли? Молочка похлебать с ситненьким не в охотку ли?.. Яичницу глазунью не велеть ли бабам состряпать? Солнышко вон уж куда поднялось — мы-то давно уж позавтракали.
— Видите ли, почтеннейший Тимофей Гордеич, — с озабоченным видом свое говорил Веденеев. — То дело от нас не уйдет, Бог даст, на днях хорошенько столкуемся, завтра либо послезавтра покончим его к общему удовольствию,
а теперь не
можете ли вы мне помочь насчет вашего племянника?.. Я и сам теперь, признаться, вижу, не надо бы мне
было с ним связываться.
— Придумать не
могу, чем мы ему не угодили, — обиженным голосом говорила она. — Кажись бы, опричь ласки да привета от нас ничего он не видел, обо всякую пору
были ему рады,
а он хоть бы плюнул на прощанье… Вот и выходит, что своего спасиба не жалей,
а чужого и ждать не смей… Вот тебе и благодарность за любовь да за ласки… Ну да Господь с ним, вольному воля, ходячему путь, нам не в убыток, что ни с того ни с сего отшатился от нас. Ни сладко, ни горько, ни солоно, ни кисло…
А все-таки обидно…
В самом деле, ребенок поплатился только смятым платьем да растрепанными волосами, но с испугу дрожал, бился и трепетал всем тельцем, ровно голубок, попавший в силки. Девочка не
могла идти,
а мать не в силах
была поднять ее.
— Не знаю еще, как вам сказать, — отвечала Марья Ивановна. — В Рязанскую губернию к братьям Луповицким пробираюсь. Отсюда до Мурома на пароходе думаю ехать.
А оттоль до Родякова рукой подать —
может быть, и заверну туда. Давно не бывала там.
Не орал Нефедыч, не сеял,
а денежкам в мошне перевода у него не бывало, жил себе не тужил, у всех в любви и почете
был, о чем кого ни попросит, всяк ему с радостью услужит, чем только
сможет.
«Что мир порядил, то Бог рассудил», — говорили они,
а между собой толковали: «Теперь у Чубаловых мошна-то туга,
смогут и голый песок доброй пашней сделать, потому и поступиться им допрежними их полосами миру
будет за великую обиду…» Чубаловы поспорили, поспорили, да так и бросили дело…
А упустить такого редкого случая неохота: знает Герасим, что такие собранья и такая сходная покупка,
может быть, в двадцать, в тридцать лет один раз выпадут на долю счастливому старинщику и что, ежли эти книги продать любителям старины да в казенные библиотеки, — втрое, вчетверо выручишь,
а пожалуй, и больше того…
— Удочка-то маловата, Марко Данилыч. Вот что, — молвил Чубалов.
А сам думает: «Вот Бог-от на мое счастье нанес его. Надобно вкруг его покружить хорошенько… На деньги кремень,
а кто знает,
может быть, и расщедрится».
Много на лету тенетнику, перелетные гуси то и дело садятся на землю, скворцы не летят на Вырей, значит, «бабье лето»,
а может, и целая осень
будет сухая и ведряная…
Можно и листоушек сколько-нибудь приложить, только не мене бы четырех вершков
были,
а то мелкие-то и невзрачны, да, грехом, и затеряться
могут.
— Не «Цветником», что сам,
может, написал,
а от Писания всеобдержного доказывай. Покажи ты мне в печатных патриарших книгах, что ядение дрождей мерзость
есть перед Господом… Тем книгам только и можно в эвтом разе поверить. — Так говорил, с горячностью наступая на совопросника, молодой поповец. —
Можешь ли доказать от Святого Писания? — с жаром он приставал к нему.
— Слышал, матушка, слышал и много тому порадовался, — молвил Марко Данилыч. — Думаю: теперь почаще
будем видаться с нашей барышней… Когда сам к ней с Дунюшкой съезжу,
а когда и она,
может быть, к нам пожалует…
— Как же
было не заехать-то? — сказала Марья Ивановна. — Я так люблю вашу Дунюшку, что никак не
могла утерпеть, чтобы с ней не повидаться…
А погостивши у братьев,
может быть, и совсем в Фатьянку на житье перееду. Я там и домик уж себе построила, и душ двадцать пять крестьян туда перевела.
Горько
было расставаться с товарищами, поплакали на прощанье, я только тем себя утешал, что Хива хоша и басурманский,
а все-таки город, работа,
может,
будет там и потяжеле, зато кормить посытнее станут.
— Сама не знаю и домыслиться не
могу, что за сокровенные тайны, — в недоумении разводя руками, отвечала Дарья Сергевна. —
А сдается, что тут что-то недоброе. Сбивает она нашу голубушку с пути истинного. В свою, должно
быть, великороссийскую церковь хочет ее совратить. Вот чего боюсь, вот чего опасаюсь, Марко Данилыч… Как подумаю, так сердце даже кровью обольется, так и закипит… Ох, Господи, Господи!.. До каких бед мы дожили.
Все дивились перемене в образе жизни Луповицких, но никто не
мог разгадать ее причины. Через несколько лет объяснилась она.
Был в Петербурге «духовный союз» Татариновой. Принадлежавшие к нему собирались в ее квартире и совершали странные обряды. С нею через одного из вельможных однополчан познакомился и Александр Федорыч. Вскоре и сам он и жена его, женщина набожная, кроткая и добрая, вошли в союз,
а воротясь в Луповицы, завели у себя в доме тайные сборища.
— Когда корабль соберется, когда властью и велением духа
будут собраны люди Божьи во едино место в сионскую горницу, — ответила Варенька, — если
будет на то воля Божия, и тебя допустят посмотреть и послушать, хоть ты пока еще и язычница… Кто знает?
Может быть, даже слово
будет к тебе. Редко,
а это иногда бывает.
— Человек двадцать
будет,
а может, и больше, — ответил тот. — Домашних пятнадцать, ты, Семенушка, дьякона стану звать, Митеньку, Кисловых, в монастырь по Софронушку еду.
— Нет, друг, нет… Уж извини… Этого я сделать никак не
могу. Хоть монастырь наш и убогий,
а без хлеба без соли из него не уходят. Обедня на исходе, отпоют, и тотчас за трапезу. Утешай гостя, отец Анатолий, угости хорошенько его, потчуй скудным нашим брашном. Да мне ж надо к господам письмецо написать… Да вели, отец Анатолий, Софрония-то одеть: свитку бы дали ему чистую, подрясник, рясу, чоботы какие-нибудь. Не годится в господском доме в таком развращении
быть.
— Ты внешний только образ сокровенной тайны видела, — продолжала Варенька, —
а пока останешься язычницей, не
можешь принять «внутренняя» этой тайны. Когда «приведут» тебя — все поймешь, все уразумеешь. Тогда тайна покажет тебе богатство Господней славы… Помнишь, что сказал он тебе устами Катеньки?.. Не колебли же мыслей, гони прочь лукавого и
будешь избрáнным сосудом славы… Истину говорю тебе.
— Пущай каждый подпишет, сколько кто
может внести доронинским зятьям наличными деньгами. Когда подпишетесь, тогда и смекнем, как надо делом орудовать.
А по-моему бы, так: пущай завтра пораньше едет кто-нибудь к Меркулову да к Веденееву и каждый свою часть покупает. Складчины тогда не
будет, всяк останется при своем,
а товар весь целиком из наших рук все-таки не уйдет, и тогда какие цены ни захотим, такие и поставим… Ладно ль придумано?
— Не сходней ли
будет вам, Никита Федорыч, келейно с кем-нибудь сделаться? — умильным голосом заговорил Марко Данилыч. —
А то эти объявления да газеты!.. Первое дело — расходы,
а другое, что вас же
могут нá смех поднять.
— Никаких тайностей у нас нет, да и
быть их не
может. Мы со свояком ведем дела в открытую, начистоту. Скрывать нам нечего, — молвил Дмитрий Петрович. —
А если уж вам очень хочется узнать, кому достался наш караван, так я, пожалуй, скажу — Марку Данилычу Смолокурову.
— Видится, что так, Марко Данилыч, — ответила Дарья Сергевна. — По всем приметам выходит так. И нынешние, как в старину, на тот же ключ по ночам сходятся, и, как тогда, мужчины и женщины в одних белых длинных рубахах. И тоже пляшут, и тоже кружáтся, мирские песни
поют, кличут, визжат, ровно безумные аль бесноватые, во всю
мочь охают, стонут,
а к себе близко никого не подпускают.
— Вранье,
может быть, — протяжно проговорил Марко Данилыч,
а сам пуще прежнего задумался.
— Изволь, государь-батюшка, скушать все до капельки, не
моги, свет-родитель, оставлять в горшке ни малого зернышка. Кушай, докушивай,
а ежель не докушаешь, так бабка-повитуха с руками да с ногтями. Не доешь — глаза выдеру. Не захочешь докушать, моего приказа послушать — рукам волю дам. Старый отецкий устав не смей нарушать — исстари так дедами-прадедами уложено и нáвеки ими установлено. Кушай же, свет-родитель, докушивай, чтоб дно
было наголо,
а в горшке не осталось крошек и мышонку поскресть.
И
будет все видеть,
а сделать ничего не
сможет.
— Ладно, потолкуем с Васильем Фадеевым, — сказал Патап Максимыч, —
а работникам, наперед говорю вам, не дам своевольничать. Нá этот счет у меня ухо держи востро, терпеть не
могу потачек да поблажек.
Будьте, матушка, спокойны, вздорить у меня не станут, управлюсь. Поговоря с приказчиком, деньги кому следует отдам,
а ежели кто забунтует, усмирю. В городу-то у вас начальство тоже ведь, чай,
есть?
— Нет, кажется, не к отцу она поехала…
А впрочем, Бог ее знает,
может быть, и к отцу, — медленно проговорил отец Прохор. — Эстафета точно приходила, только это
было уж дня через четыре после того, как оная девица оставила Луповицы.
Когда собравшиеся в дорогу сидели за прощальной трапезой, привезли почту. Николай Александрович новое письмо от Денисова получил. Писал тот, что его опять задержали дела и что приедет он в Луповицы не раньше как через неделю после Успенья, зато прогостит недели три,
а может, и месяц. Все
были рады,
а кормщик обещал, только что приедет он, повестить о том всех Божьих людей. И за то
были ему благодарны.
—
А почем знать?
Может быть, на ту либо на другую вдруг накатит,
а мы отвергнем избрáнный сосуд? — восторженно сказала Варенька. — Сила в немощах является. Теперь они дурачатся;
может быть, сегодня же из уст их потекут живоносные струи премудрости… Пока мы во плоти, нам не дано предведенья…