Неточные совпадения
«
Так врешь же, барин, —
думает себе, — ты у
меня погоди».
Как племянницы, говорит матушка, жили да Дуня Смолокурова,
так я баловала их для того, что девицы они мирские, черной ризы им не надеть, а вы, говорит, должны о Боге
думать, чтобы сподобиться честное иночество принять…
— Да ты белены объелся али спьяну мелешь, сам не знаешь что? — сказала Фленушка. — Да как ты только
подумать мог, что
я тебя обманываю?.. Ах ты, бесстыжая твоя рожа!.. За него хлопочут, а от него вот благодарность какая!..
Так ты
думаешь, что и Настя облыжные речи говорила… А?..
«Уснула, —
подумала Аксинья Захаровна. — Пускай ее отдохнет… Эка беда стряслась, и не чаяла
я такой!.. Гляди-кась, в черницы захотела, и что ей это в головоньку втемяшилось?.. На то ли
я ее родила да вырастила?.. А все Максимыч!.. Лезет со своим женихом!..»
— Ты все шутки шутишь, Фленушка, а
мне не до них, — тяжело вздыхая, сказала Настя. — Как
подумаю, что будет впереди, сердце
так и замрет… Научила ты
меня, как с тятенькой говорить… Ну, смиловался, год не хочет про свадьбу поминать… А через год-от что будет?
— Так-то
так, уж
я на тебя как на каменну стену надеюсь, кумушка, — отвечала Аксинья Захаровна. — Без тебя хоть в гроб ложись. Да нельзя же и
мне руки-то сложить. Вот умница-то, — продолжала она, указывая на работницу Матрену, — давеча у
меня все полы перепортила бы, коли б не доглядела
я вовремя. Крашены-то полы дресвой вздумала мыть… А вот что, кумушка, хотела
я у тебя спросить: на нонешний день к ужину-то что
думаешь гостям сготовить? Без хлеба, без соли нельзя же их спать положить.
— Где ее сыщешь? — печально молвил Иван Григорьич. — Не жену надо
мне, мать детям нужна. Ни богатства, ни красоты
мне не надо, деток бы только любила, заместо бы родной матери была до них. А
такую и днем с огнем не найдешь. Немало
я думал, немало на вдов да на девок умом своим вскидывал. Ни единая не подходит… Ах, сироты вы мои, сиротки горькие!.. Лучше уж вам за матерью следом в сыру землю пойти.
— Слушай, тятя, что
я скажу, — быстро подняв голову, молвила Груня с
такой твердостью, что Патап Максимыч, слегка отшатнувшись, зорко поглядел ей в глаза и не узнал богоданной дочки своей. Новый человек перед ним говорил. — Давно
я о том
думала, — продолжала Груня, — еще махонькою была, и тогда уж
думала: как ты
меня призрел,
так и
мне надо сирот призирать. Этим только и могу
я Богу воздать… Как
думаешь ты, тятя?.. А?..
—
Я решил, чтобы как покойник Савельич был у нас,
таким был бы и Алексей, — продолжал Патап Максимыч. — Будет в семье как свой человек, и обедать с нами и все… Без того по нашим делам невозможно… Слушаться не станут работники, бояться не будут, коль приказчика к себе не приблизишь. Это они чувствуют… Матренушка! — крикнул он, маленько
подумав, работницу, что возилась около посуды в большой горенке.
«Родной дядя!
Так он сказал, —
думала Настя. — Дядя, не брат, он сказал. Значит, у тяти и тут про
меня дума была… Ох, чтоб беде не случиться!..»
Патап Максимыч только и
думает о будущих миллионах. День-деньской бродит взад и вперед по передней горнице и
думает о каменных домах в Петербурге, о больницах и богадельнях, что построит он миру на удивление,
думает, как он мели да перекаты на Волге расчистит, железные дороги как строить зачнет… А миллионы все прибавляются да прибавляются… «Что ж, —
думает Патап Максимыч, — Демидов тоже кузнецом был, а теперь посмотри-ка, чем стали Демидовы! Отчего ж и
мне таким не быть… Не обсевок же
я в поле какой!..»
У Патапа Максимыча в самом деле новые мысли в голове забродили. Когда он ходил взад и вперед по горницам, гадая про будущие миллионы, приходило ему и то в голову, как дочерей устроить. «Не Снежковым чета женихи найдутся, — тогда
думал он, — а все ж не выдам Настасью за
такого шута, как Михайло Данилыч… Надо
мне людей богобоязненных, благочестивых, не скоморохов, что теперь по купечеству пошли. Тогда можно и небогатого в зятья принять, богатства на всех хватит».
Кто эти другие, не сказал Патап Максимыч. Вертелся на губах отец Михаил, но как вспомнятся красноярские стерляди, почет, возданный в обители, молебный канон, баня липовая с калуфером — язык у Патапа Максимыча
так и заморозит… «Возможно ль
такого старца к пролазу Якимке приравнивать, к бездельнику Дюкову? —
думал Патап Максимыч. — Обошли, плуты, честнаго игумна… Да нет, постой, погоди — выведу
я вас на свежую воду!..»
— Как лажено,
так и будет, — решил Патап Максимыч. — Получай три тысячи. «Куда ни шли три тысячи ассигнациями, —
думал он, — а уж изловлю же
я вас, мошенники!»
Только приехали мы в Осиповку, гляжу
я на Настю,
думаю, что это
такое сталось с ней.
Думаю я, тут что-нибудь да не
так, это не то, что с Васькой Шибаевым соловьев у перелеска слушать.
— Ишь ты! — усмехнулся отец. —
Я его на Волгу за делом посылал, а он девок там разыскивал. Счастлив твой Бог, что поставку хорошо обладил, не то бы
я за твое малодушие спину-то нагрел бы. У
меня думать не смей самому невесту искать… Каку даст отец,
таку и бери… Вот тебе и сказ… А жениться тебе в самом деле пора. Без бабы и по хозяйству все не ходко идет, да и в дому жи́лом не пахнет… По осени беспременно надо свадьбу сварганить, надоело без хозяйки в доме.
— Молчи, говорят тебе, — топнув ногой, не своим голосом крикнула Настя. — Бессовестный ты человек!..
Думаешь, плакаться буду, убиваться?.. Не на
такую напал!.. Нипочем сокрушаться не стану… Слышишь — нипочем… Только вот что скажу
я тебе, молодец… Коль заведется у тебя другая — разлучнице не жить… Да и тебе не корыстно будет… Помни мое слово!
— Много ли знаешь ты своего тятеньку!.. — тяжело вздохнув, молвила ей Аксинья Захаровна. — Тридцать годов с ним живу, получше тебя знаю норов его… Ты же его намедни расстроила, молвивши, что хочешь в скиты идти… Да коль
я отпущу тебя,
так он и не знай чего со
мной натворит. Нет, и не
думай про езду в Комаров… Что делать?.. И рада бы пустить, да не смею…
«Родитель-от, Патап-от Максимыч… —
думает Алексей, — добр до
меня, уж
так добр, что не придумаешь, чем угодить мог ему, а все же он погибель моя…
«И Алексей знает, и Пантелей знает… этак, пожалуй, в огласку пойдет, —
думал он. — А народ ноне непостоянный, разом наплетут… О, чтоб тя в нитку вытянуть, шатун проклятый!.. Напрасно вздумали мы с Сергеем Андреичем выводить их на свежую воду, напрасно и Дюкову деньги
я дал. Наплевать бы на них, на все ихние затейки — один бы конец… А приехали б опять,
так милости просим мимо ворот щи хлебать!..»
— А
я было
так думал, Алексеюшка, что ты у
меня в семье праздник-от Господень встретишь. Ведь
я тебя как есть за своего почитаю, — ласково сказал он.
— И спрошу, — сказал Патап Максимыч. —
Я было
так думал — утре, как христосоваться станем, огорошить бы их: «Целуйтесь, мол, и во славу Христову и всласть — вы, мол, жених с невестой…» Да к отцу Алексей-от выпросился. Нельзя не пустить.
— Не сегодня,
так завтра с ответом воротится, — сказала Манефа. — И
так я думаю, что сама Аксинья Захаровна с дочерьми приедет ко
мне.
— Мое дело другое, сударыня. Ради христианского покоя это делаю, ради безмятежного жития. Поневоле
так поступаю… А вы человек вольный, творите волю свою, якоже хощете… А
я было
так думала, что нам вместе жить, вместе и помереть… Больно уж привыкла
я к вам.
«Как же это
так? —
думает он. — Отчего же она сама не сказала
мне?»
Инда руки опустились у Алексея, когда дочитал он письмо Патапа Максимыча. «Что за человек, что за милостивец! —
думает он. — И впрямь не всякий отец об сыне
так печется, как он обо
мне… И это после того… после
такой обиды!..»
«Рано ли, поздно ли, попадешься ты
мне! —
думал он. — Погоди, гусь лапчатый, не отморозить бы тебе красны ноженьки! Быть тебе, сорванцу, под красной шапкой —
такое дельце состряпаю, что не поможет тебе и рекрутска квитанция».
Я так и присел, ну,
думаю, приспел час воли Божией — сейчас музыку на ноги да в Москву…
— И про то пытал
я у губернатора, — продолжал Патап Максимыч, — нельзя ли вам как-нибудь с теми чиновниками повидеться, чтобы, знаешь, видели не видали, слышали не слыхали… И
думать, говорит, про то нечего, не
такие люди.
Как пойдут,
думаю, у нас переборы да обыски, хоть и узнают, что святыня в Москву отправлена, все-таки ее не досягнут — Москва-то велика, кому отдана святыня, знаем только
я да матушка Таифа, да вот тебе еще на смертный случай поведаю: Гусевым.
И пуще огня боится его… «Долго ль в самом деле, —
думает Таня, —
такому кудеснику,
такому чаровнику заворожить сердце бедной девушки, лишить
меня покоя, наслать нá сердце тоску лютую, неизбывную…
— Что ж нам делать?.. Что ж нам делать-то?.. — тосковала Марья Гавриловна. — Алеша, хоть мы с тобой пока и не венчаны, а все ж ведь ты голова…
Подумай, помоги — твое ведь… Где
мне, глупой бабенке, знать да делать
такие дела?.. Где
мне было им научиться?..
— Не пошлю
я за братом, Алешенька. Бог знает, что у него на разуме… Может, и грешу… А сдается
мне, что он на мои достатки смотрит завидно… Теперь, поди, еще завиднее будет: прежде хоть
думал, что не сам,
так дети наследство от
меня получат… Нет, не продам ему «Соболя».
— О судьбе твоей все
думаю… Недолго
мне, Фленушка, на свете жить. Помру, что будет с тобой?.. Душа мутится, дух замирает, только об этом
подумаю. Всякий тебя обидит, никакой у тебя заступы не будет… Горько будет тебе в злобе мира, во всех суетах его… —
Так, взволнованным голосом, склонив голову на плечо Фленушки, говорила Манефа.
—
Так я думаю, любезный мой Петр Степаныч, что ради милостыни и даровал ему Господь лет умноженье и крепость сил на кончине дней подъять столь великий подвиг, — сказала мать Таисея.
— В уме ль ты, Фленушка?.. — с жаром возразила Манефа. — Точно не знаешь, что пение Марьей только у нас и держится?.. Отпусти
я ее,
такое пойдет козлогласование, что зажми уши да бегом из часовни… А наша обитель пением и уставной службой славится… Нет, Марью нельзя, и
думать о том нечего…
—
Так я и поверила! — отворачиваясь от него, с лукавой улыбкой молвила Фленушка. — И думать-то, чай, про
меня позабыл!
— Не тебя корят,
так и молчи! — на всю горницу закричала Устинья Московка. — Знаю
я, знаю, кому понадобилось из обители
меня спехом услать!.. Знаю!.. Нечего ухмыляться-то, Прасковья Патаповна!.. Что богатого отца дочь,
так думаешь, что перед тобой все молчать должны… Нет, сударыня, не на
такую напала!.. Обожжешься!..
— Сам не знаю, как это случилось, — сказал Василий Борисыч. — Лукавый подвел! И теперь
так она
мне опротивела,
так опротивела, что, как только вспомню про нее, тошнехонько станет!.. Как же после того век-то с ней вековать?..
Подумай, что за жизнь у нас будет?.. Маята одна.
Пуще прежнего смутился Василий Борисыч. Не знает, что говорить, не знает, как и отделаться от Чапурина. Совесть заговорила. «Вон ведь добрый какой! —
думает он. — Зачем же
я так оскорбил его, зачем
так смертно обидел?.. Подтолкнул лукавый!.. Ох, искушение!»
А может, кто из вас
подумает: «Это-де она только хвастает, попусту только похваляется»,
так слушайте, что стану вам говорить: захотела б
я замуж, сегодня ж могла бы уходом уйти.
— А ты
думаешь,
так бы и послушались, если б
я стала возносить вашего Антония?..
—
Так я и
думала, — молвила Таисея. — А всем затеям корень, поди, чай, Патап Максимыч. Буен во хмелю-то. Бедовый! Чуть что не по нем, только держись.
— Какое горестное известие получили вы, матушка!.. Про Оленево-то!.. Признаться вам по всей откровенности, до сегодня не очень-то верилось
мне, чтоб могло последовать
такое распоряжение! Лет полтораста стоят скиты Керженские, и вдруг ни с того ни с сего вздумали их разорять! Не может этого быть,
думал я. А теперь, когда получили вы
такое известие, приходится верить.
— И ныне, как
подумаю я о
таких ваших обстоятельствах, — продолжал московский посланник, — согласен
я с вами, матушка, что не время теперь вам
думать об архиепископе. Пронесется гроза — другое дело, а теперь точно нельзя. За австрийской иерархией наблюдают строго, а если узнают, что вы соглашаетесь, пожалуй, еще хуже чего бы не вышло.
— Не знаю, что и сказать вам, Флена Васильевна, — жалобно ответил Василий Борисыч. — В
такое вы
меня привели положение, что даже и
подумать страшно…
— Сам
я знаю Залетова, сам то же
думаю, а вот Алексей Трифоныч Лохматов не
таких, видно, мыслей держится, — ответил Колышкин.
— Не делай
так, Сергей Андреич… Зачем?.. Не вороши!.. — все про Настю
думая и пуще всякого зла опасаясь бесстыдных речей Алексея, молвил Чапурин. — Ну его!.. Раз деньги на подряд
мне понадобились… Денег надо было не мало… Пошел
я в гостинный… поклонился купечеству — разом шапку накидали… Авось и теперь не забыли… Пойду!..
Какими-то судьбами Феклист Митрич проведал, что за человек дом у него нанимал. То главное проведал он, что ему чуть не миллион наследства достался и что этакой-то богач где-то у них в захолустье уходом невесту берет. «Что́ за притча
такая, —
думал Феклист. —
Такому человеку да воровски жениться! Какой отец дочери своей за него не отдаст?
Я бы с радостью любую тотчас!» Как человек ловкий, бывалый, догадливый, смекнул он: «Из скитов, стало быть, жену себе выхватил».