Неточные совпадения
По нашим местам,
думаю я, Никифору в жизнь
не справиться, славы много; одно то, что «волком» был; все знают его вдоль
и поперек, ни от кого веры нет ему на полушку.
Думал он, что-то ждет его в чужом дому, ласковы ль будут хозяева, каковы-то будут до него товарищи,
не было б от кого обиды какой,
не нажить бы ему чьей злобы своей простотой; чужбина ведь неподатлива — ума прибавит, да
и горя набавит.
Возвращаясь в Поромово,
не о том
думал Алексей, как обрадует отца с матерью, принеся нежданные деньги
и сказав про обещанье Чапурина дать взаймы рублев триста на разживу,
не о том мыслил, что завтра придется ему прощаться с домом родительским. Настя мерещилась. Одно он
думал, одно передумывал, шагая крупными шагами по узенькой снежной дорожке: «Зародилась же на свете такая красота!»
—
Думала я поговорить с ним насчет этого, да
не знаю, как приступиться, — сказала Манефа. — Крутенек.
Не знаешь, как
и подойти. Прямой медведь.
А песенку спеть либо игру затеять — без вас
и думать не смей; пой Алексея человека Божьего.
— Знамо,
не сама пойдешь, — спокойно отвечал Патап Максимыч. — Отец с матерью вживе — выдадут.
Не век же тебе в девках сидеть… Вам с Паранькой
не хлеб-соль родительскую отрабатывать, — засиживаться нечего. Эка,
подумаешь, девичье-то дело какое, — прибавил он, обращаясь к жене
и к матери Манефе, — у самой только
и на уме, как бы замуж, а на речах: «
не хочу» да «
не пойду».
Фленушка пошла из горницы, следом за ней Параша. Настя осталась. Как в воду опущенная, молча сидела она у окна,
не слушая разговоров про сиротские дворы
и бедные обители. Отцовские речи про жениха глубоко запали ей на сердце. Теперь знала она, что Патап Максимыч в самом деле задумал выдать ее за кого-то незнаемого. Каждое слово отцовское как ножом ее по сердцу резало. Только о том теперь
и думает Настя, как бы избыть грозящую беду.
— Может быть, он
и думать-то про меня
не хочет, — сказала Настя.
— Да ты белены объелся али спьяну мелешь, сам
не знаешь что? — сказала Фленушка. — Да как ты только
подумать мог, что я тебя обманываю?.. Ах ты, бесстыжая твоя рожа!.. За него хлопочут, а от него вот благодарность какая!.. Так ты
думаешь, что
и Настя облыжные речи говорила… А?..
«Уснула, —
подумала Аксинья Захаровна. — Пускай ее отдохнет… Эка беда стряслась,
и не чаяла я такой!.. Гляди-кась, в черницы захотела,
и что ей это в головоньку втемяшилось?.. На то ли я ее родила да вырастила?.. А все Максимыч!.. Лезет со своим женихом!..»
—
Не в том дело, — отвечала Фленушка. — То хорошо, что, живучи с тобой, легче мне будет свести вас. Вот я маленько
подумаю да все
и спроворю.
— Особенно по весне, как дома меня
не будет, — говорил он, — смотри ты, Аксинья, за ней хорошенько. Летом до греха недолго. По грибы аль по ягоды, чтоб обе они
и думать не смели ходить, за околицу одних
не пускай, всяко может случиться.
— Ты все шутки шутишь, Фленушка, а мне
не до них, — тяжело вздыхая, сказала Настя. — Как
подумаю, что будет впереди, сердце так
и замрет… Научила ты меня, как с тятенькой говорить… Ну, смиловался, год
не хочет про свадьбу поминать… А через год-от что будет?
— Чтоб отец твоих слез
не видал, — повелительно сказала Фленушка. — Он крут, так
и с ним надо быть крутой. Дело на хорошей дороге,
не испорть. А про Алексея отцу сказать
и думать не моги.
— А я вот что, Алексеюшка,
думаю, — с расстановкой начал Патап Максимыч. — Поговорить бы тебе с отцом,
не отпустит ли он тебя ко мне в годы. Парень ты золотой, до всякого нашего дела доточный, про токарное дело нечего говорить, вот хоть насчет сортировки
и всякого другого распоряженья… Я бы тебя в приказчики взял. Слыхал, чать, про Савельича покойника? На его бы место тебя.
Хотя Фленушка только о том Насте
и твердила, что приведет к ней Алексея, но речам ее Настя веры
не давала,
думала, что шутит она…
И вдруг перед ней, как из земли вырос, — стоит Алексей.
Микешка видел из-за коробов, как в подклет входил Алексей, видел
и Фленушку. Больше ничего
не видел.
Думал он, что Алексей ходил с келейной белицей в подклет на тайное свиданье.
— Так-то так, уж я на тебя как на каменну стену надеюсь, кумушка, — отвечала Аксинья Захаровна. — Без тебя хоть в гроб ложись. Да нельзя же
и мне руки-то сложить. Вот умница-то, — продолжала она, указывая на работницу Матрену, — давеча у меня все полы перепортила бы, коли б
не доглядела я вовремя. Крашены-то полы дресвой вздумала мыть… А вот что, кумушка, хотела я у тебя спросить: на нонешний день к ужину-то что
думаешь гостям сготовить? Без хлеба, без соли нельзя же их спать положить.
У Насти от сердца отлегло. Сперва
думала она,
не узнала ль чего крестнинькая. Меж девками за Волгой, особенно в скитах, ходят толки, что иные старушки по каким-то приметам узнают, сохранила себя девушка аль потеряла. Когда Никитишна, пристально глядя в лицо крестнице, настойчиво спрашивала, что с ней поделалось, пришло Насте на ум,
не умеет ли
и Никитишна девушек отгадывать. Оттого
и смутилась. Но, услыхав, что крестная речь завела о другом, тотчас оправилась.
Так они ее любили, что ни за какие блага
не покинули б в деревне с домовницей, чтоб потом, живучи в ярмарке, день
и ночь
думать и передумывать,
не случилось ли чего недоброго с ненаглядной их дочуркой.
— Чего ты только
не скажешь, Максимыч! — с досадой ответила Аксинья Захаровна. — Ну,
подумай, умная ты голова, возможно разве обидеть мне Грунюшку? Во утробе
не носила, своей грудью
не кормила, а все ж я ей мать,
и сердце у меня лежит к ней все едино, как
и к рожоным дочерям. Все мои три девоньки заодно лежат на сердце.
До гробовой доски, до белого савана
думать бы да передумывать бедному горюну, если бы друг
не выручил. Тот же старый друг, то же неизменное копье, что
и в прежние года из житейских невзгод выручал, тот же Патап Максимыч.
— Где ее сыщешь? — печально молвил Иван Григорьич. —
Не жену надо мне, мать детям нужна. Ни богатства, ни красоты мне
не надо, деток бы только любила, заместо бы родной матери была до них. А такую
и днем с огнем
не найдешь. Немало я
думал, немало на вдов да на девок умом своим вскидывал. Ни единая
не подходит… Ах, сироты вы мои, сиротки горькие!.. Лучше уж вам за матерью следом в сыру землю пойти.
— Слушай, тятя, что я скажу, — быстро подняв голову, молвила Груня с такой твердостью, что Патап Максимыч, слегка отшатнувшись, зорко поглядел ей в глаза
и не узнал богоданной дочки своей. Новый человек перед ним говорил. — Давно я о том
думала, — продолжала Груня, — еще махонькою была,
и тогда уж
думала: как ты меня призрел, так
и мне надо сирот призирать. Этим только
и могу я Богу воздать… Как
думаешь ты, тятя?.. А?..
— Я решил, чтобы как покойник Савельич был у нас, таким был бы
и Алексей, — продолжал Патап Максимыч. — Будет в семье как свой человек,
и обедать с нами
и все… Без того по нашим делам невозможно… Слушаться
не станут работники, бояться
не будут, коль приказчика к себе
не приблизишь. Это они чувствуют… Матренушка! — крикнул он, маленько
подумав, работницу, что возилась около посуды в большой горенке.
«Родной дядя! Так он сказал, —
думала Настя. — Дядя,
не брат, он сказал. Значит, у тяти
и тут про меня дума была… Ох, чтоб беде
не случиться!..»
—
Не знаю, что
и думать, Флена Васильевна, — отвечал от радости себя
не помнивший Алексей. —
Не разберу, во сне это аль наяву.
Никифор Захарыч подошел к столу с графинами
и закусками. Две недели капельки у него во рту
не бывало;
и теперь, остановясь перед разноцветными графинами, он созерцал их как бы в священном восторге
и, радостно потирая ладони,
думал: «С которого бы начать?»
—
И думать не моги! — крикнула она. — Его как путного обрядили, до хороших людей допустили, а он на-тка поди!..
Не в кабак, батька, затесался!.. Прочь, прочь!..
И подходить к водке
не смей!..
— Напугал же ты нас своим колокольцем, Михайло Васильич, — сказал Патап Максимыч, подводя удельного голову к столу с водками
и закусками. — Мы
думали,
не исправника ль принесла нелегкая.
И никому-то
не хотелось лечь на чужой стороне, всякой-то про свою родину
думал и, умирая, слезно просил товарищей, как умрет, снять у него с креста ладанку да, разрезавши, посыпать лицо его зашитою там русской землею…
Поливанова 50 десятин земли
и, чтобы
не огласить цели покупки, говорили, что
думают устроить химический завод.
«Что за притча такая? —
думают Снежковы. — Звали именинный пир пировать, невесту хотели показывать, родниться затевали, а приехали — так хоть бы пустым словом встретили нас. Будто
и не рады, будто мы лишние, нежданные». Коробило отца Снежкова — самолюбив был старик.
— На добром слове покорно благодарим, Данило Тихоныч, — отвечал Патап Максимыч, — только я так
думаю, что если Михайло Данилыч станет по другим местам искать, так много девиц
не в пример лучше моей Настасьи найдет. Наше дело, сударь, деревенское, лесное. Настасья у меня, окроме деревни да скита, ничего
не видывала,
и мне сдается, что такому жениху, как Михайло Данилыч, вряд ли она под стать подойдет, потому что
не обыкла к вашим городским порядкам.
Патап Максимыч только
и думает о будущих миллионах. День-деньской бродит взад
и вперед по передней горнице
и думает о каменных домах в Петербурге, о больницах
и богадельнях, что построит он миру на удивление,
думает, как он мели да перекаты на Волге расчистит, железные дороги как строить зачнет… А миллионы все прибавляются да прибавляются… «Что ж, —
думает Патап Максимыч, — Демидов тоже кузнецом был, а теперь посмотри-ка, чем стали Демидовы! Отчего ж
и мне таким
не быть…
Не обсевок же я в поле какой!..»
У Патапа Максимыча в самом деле новые мысли в голове забродили. Когда он ходил взад
и вперед по горницам, гадая про будущие миллионы, приходило ему
и то в голову, как дочерей устроить. «
Не Снежковым чета женихи найдутся, — тогда
думал он, — а все ж
не выдам Настасью за такого шута, как Михайло Данилыч… Надо мне людей богобоязненных, благочестивых,
не скоморохов, что теперь по купечеству пошли. Тогда можно
и небогатого в зятья принять, богатства на всех хватит».
Смолкли ребята, враждебно поглядывая друг на друга, но ослушаться старшого
и подумать не смели… Стоит ему слово сказать, артель встанет как один человек
и такую вспорку задаст ослушнику, что в другой раз
не захочет дурить…
— На Ветлугу пробираемся, — отвечал Патап Максимыч. —
Думали на Ялокшинский зимняк свернуть, да оплошали. Теперь
не знаем, куда
и заехали.
«Экой дошлый народец в эти леса забился, — сам про себя
думал Патап Максимыч. — Мальчишка, материно молоко на губах
не обсохло,
и тот премудрость понимает, а старый от Писанья такой гораздый, что, пожалуй, Манефе — так впору».
Патап Максимыч, посмотрев на Петряя,
подумал, что от подростка в пути большого проку
не будет. Заметив, что
не только дядя Онуфрий, но
и вся артель недовольна, что «подсыпке» ехать досталось, сказал, обращаясь к лесникам...
— Нет, Яким Прохорыч, с тобой толковать надо поевши, — молвил Патап Максимыч. — Да, кстати,
и об ужине
не мешает
подумать… Здесь, у Воскресенья, стерляди первый сорт,
не хуже васильсурских. Спосылать, что ли, к ловцам на Левиху [Деревня в версте от Воскресенья на Ветлуге, где ловят лучших стерлядей.].
— Этак, пожалуй, старцы нас
и не пустят,
подумают, опять разбойники нагрянули, — сказал Патап Максимыч.
Таким раем, таким богоблагодатным жительством показался ему Красноярский скит, что,
не будь жены да дочерей, так хоть век бы свековать у отца Михаила. «Нет, —
думал Патап Максимыч, —
не чета здесь Городцу,
не чета
и бабьим скитам… С Рогожским потягается!.. Вот благочестие-то!.. Вот они, земные ангелы, небесные же человеки… А я-то, окаянный, еще выругал их непригожими словами!.. Прости, Господи, мое согрешение!»
«Должно быть,
и выпить
не дурак, —
подумал Патап Максимыч, глядя на отца игумна. — Как есть молодец на все руки».
Уверения игумна насчет золота пошатнули несколько в Патапе Максимыче сомненье, возбужденное разговорами Силантья. «
Не станет же врать старец Божий,
не станет же душу свою ломать —
не таков он человек», —
думал про себя Чапурин
и решил непременно приняться за золотое дело, только испробует купленный песок. «Сам игумен советует, а он человек обстоятельный,
не то что Яким торопыга. Ему бы все тотчас вынь да положь».
Вагранкой называется малая чугунолитейная печь.] домой воротится, долбит перед ним Сережа: «Аз, ангел, ангельский, архангел, архангельский», а утром тихонько от матери бежит в заводское училище, куда родители его
не пускали, потому что кержачили…
и думали, что училище то бусурманское.
— А ты бы, крестный, рассказал уж мне все по порядку, как зачиналось это дело
и как шло до сих пор, — сказал Колышкин. —
Подумали бы вместе, — гнилого ответа от меня
не услышишь.
— А чего ради в ихнее дело обещал я идти? — вдруг вскрикнул Патап Максимыч. — Как мне сразу
не увидеть было ихнего мошенства?.. Затем я на Ветлугу ездил, затем
и маету принимал… чтоб разведать про них, чтоб на чистую воду плутов вывести… А к тебе в город зачем бы приезжать?.. По золоту ты человек знающий, с кем же, как
не с тобой, размотать ихнюю плутню…
Думаешь, верил им?.. Держи карман!.. Нет, друг, еще тот человек на свет
не рожден, что проведет Патапа Чапурина.
— А я-то про что тебе говорю? — сказал Колышкин, вдоль
и поперек знавший своего крестного. — Про что толкую?.. С первого слова я смекнул, что у тебя на уме… Вижу, хочет маленько поглумиться, затейное дело правским показать… Ну что ж,
думаю, пущай его потешится… Другому
не спущу, а крестному как
не спустить?..
Кто эти другие,
не сказал Патап Максимыч. Вертелся на губах отец Михаил, но как вспомнятся красноярские стерляди, почет, возданный в обители, молебный канон, баня липовая с калуфером — язык у Патапа Максимыча так
и заморозит… «Возможно ль такого старца к пролазу Якимке приравнивать, к бездельнику Дюкову? —
думал Патап Максимыч. — Обошли, плуты, честнаго игумна… Да нет, постой, погоди — выведу я вас на свежую воду!..»