Неточные совпадения
Мне очень
хотелось уйти и
не мешать этой семейной сцене, но в то же время
я чувствовал необходимость рассказать в оправдание девушек, где они были и по какому случаю попали ко
мне.
А эта вся… одна, закрывшись диким тмином, в сто глаз и столько же ушей все слушает, все видит; и
не птичка,
не тот, кто ходит где-то по земле, а все, все разом оковало ее, и вот она, вы видите, какая!
Не знаю, впрочем, сумел ли
я хоть плохо передать холсту, что думал и что
хотелось бы сказать этой картиной чувству, — докончил тихо Истомин, осторожно поставив картон на свободное кресло.
—
Я очень устал, и
мне говорить
не хочется; но уж
не знаю, зачем-то, однако,
я нахожу нужным заплатить вам за откровенность откровенностью.
Долго
я проворочался, придя домой, на моей постели и
не мог уснуть до света. Все смущал
меня этот холод и трепет, этот слабый звук этого слабого прощайте и тысячу раз
хотелось мне встать и спросить Истомина, зачем он, прощаясь, поцеловал Манину руку, и поцеловал ее как-то странно — в ладонь. Утром
я опять думал об этом, и все
мне было что-то такое очень невесело.
Полоскание зуб совсем
не задалось: сам Шульц встал после сна невеселый,
мне тоже
не хотелось ни пить, ни говорить; Берте Ивановне, очевидно,
хотелось спать, а Ида с Маней пришли на минутку и скоро стали снова прощаться.
Я встал и пошел вслед за ними. Шульц и
не удерживал; он сам светил нам, пока мы надевали свои шубы, зевал и, закрывая рукою рот, говорил...
— Да, значит голова есть;
я это знаю, — отвечала Ида и стала завязывать перед зеркалом ленты своей шляпы. Ей, кажется,
хотелось, чтобы и Маня пошла с нею, но Маня
не трогалась. Истомин вертелся: ему
не хотелось уходить и неловко было оставаться.
Мне, как обыкновенно бывает после долгой отлучки, предстояло много неприятных хлопот: прозябшая квартира отогревалась плохо; везде, кроме одной комнаты, примыкавшей к мастерской Истомина, под потолками держалась зелеными облаками вредная сырость; окна холодно плакали и мерзли: все было
не на своем месте, и ни к чему
не хотелось притронуться.
—
Я вам сказала минуту назад, что женщинам, к несчастью, перебирать-то много некем, а ведь любить… кому же с живою душою
не хотелось любить. Но, monsieur Истомин, есть женщины, для которых лучше отказаться от малейшей крупицы счастия, чем связать себя с нулем, да еще… с нулем, нарисованным в квадрате.
Я одна из таких женщин.
— Что ж, тридцать лет! Да вон твоей жене теперь уж двадцать девять. Года мои считать немудрено:
я в двадцать замуж шла, а к году родилася Бертинька, вот вам и все пятьдесят… А умирать еще
не хочется… пока
не съезжу к Маньке. Теперь
я уж к ней непременно поеду.
—
Не хочется? — проговорила, вздохнувши, Ида. —
Не хочется мне, Берта, потому, что просторней жить — теснее дружба.
А мне одно нужно: покой! И доктор говорит, что я нервная, что меня надо беречь, не раздражать, и слава Богу, что он натвердил это бабушке: меня оставляют в покое.
Мне не хотелось бы выходить из моего круга, который я очертила около себя: никто не переходит за эту черту, я так поставила себя, и в этом весь мой покой, все мое счастие.
Неточные совпадения
Хлестаков. Нет, нет,
не отговаривайтесь!
Мне хочется узнать непременно ваш вкус.
Хлестаков. Нет,
мне хотелось бы знать, отчего вы никуда
не шли?
Хлестаков. Да что ж жаловаться? Посуди сам, любезный, как же? ведь
мне нужно есть. Этак могу
я совсем отощать.
Мне очень есть
хочется;
я не шутя это говорю.
Пришел солдат с медалями, // Чуть жив, а выпить
хочется: // —
Я счастлив! — говорит. // «Ну, открывай, старинушка, // В чем счастие солдатское? // Да
не таись, смотри!» // — А в том, во-первых, счастие, // Что в двадцати сражениях //
Я был, а
не убит! // А во-вторых, важней того, //
Я и во время мирное // Ходил ни сыт ни голоден, // А смерти
не дался! // А в-третьих — за провинности, // Великие и малые, // Нещадно бит
я палками, // А хоть пощупай — жив!
— Уж как
мне этого Бонапарта
захотелось! — говаривала она Беневоленскому, — кажется, ничего бы
не пожалела, только бы глазком на него взглянуть!