Неточные совпадения
— Никак
не полагаю, — сказал Обломов, —
мне и думать-то об этом
не хочется. Пусть Захар что-нибудь придумает.
— Что это за человек! — сказал Обломов. — Вдруг выдумает черт знает что: на Выборгскую сторону… Это
не мудрено выдумать. Нет, вот ты ухитрись выдумать, чтоб остаться здесь.
Я восемь лет живу, так менять-то
не хочется…
— Да как всегда: бесится с жиру, — сказал Захар, — а все за тебя, по твоей милости перенес
я горя-то немало: все насчет квартиры-то! Бесится: больно
не хочется съезжать…
— Да куда это? Да зачем? — с тоской говорил Обломов. — Чего
я там
не видал? Отстал
я,
не хочется…
— Ты сказал давеча, что у
меня лицо
не совсем свежо, измято, — продолжал Обломов, — да,
я дряблый, ветхий, изношенный кафтан, но
не от климата,
не от трудов, а от того, что двенадцать лет во
мне был заперт свет, который искал выхода, но только жег свою тюрьму,
не вырвался на волю и угас. Итак, двенадцать лет, милый мой Андрей, прошло:
не хотелось уж
мне просыпаться больше.
—
Не знаю; только
мне кажется, вы этим взглядом добываете из
меня все то, что
не хочется, чтоб знали другие, особенно вы…
—
Мне опять плакать
хочется, глядя на вас… Видите, у
меня нет самолюбия,
я не стыжусь сердца…
— Да неужели вы
не чувствуете, что во
мне происходит? — начал он. — Знаете,
мне даже трудно говорить. Вот здесь… дайте руку, что-то мешает, как будто лежит что-нибудь тяжелое, точно камень, как бывает в глубоком горе, а между тем, странно, и в горе и в счастье, в организме один и тот же процесс: тяжело, почти больно дышать,
хочется плакать! Если б
я заплакал,
мне бы так же, как в горе, от слез стало бы легко…
«В самом деле, сирени вянут! — думал он. — Зачем это письмо? К чему
я не спал всю ночь, писал утром? Вот теперь, как стало на душе опять покойно (он зевнул)… ужасно спать
хочется. А если б письма
не было, и ничего б этого
не было: она бы
не плакала, было бы все по-вчерашнему; тихо сидели бы мы тут же, в аллее, глядели друг на друга, говорили о счастье. И сегодня бы так же и завтра…» Он зевнул во весь рот.
— Все!
я узнаю из твоих слов себя: и
мне без тебя нет дня и жизни, ночью снятся все какие-то цветущие долины. Увижу тебя —
я добр, деятелен; нет — скучно, лень,
хочется лечь и ни о чем
не думать… Люби,
не стыдись своей любви…
— А
я знаю: тебе
хотелось бы узнать, пожертвовала ли бы
я тебе своим спокойствием, пошла ли бы
я с тобой по этому пути?
Не правда ли?
—
Я отвык совсем ездить; с непривычки, да еще зимой, признаюсь,
мне бы трудно было,
не хотелось бы… Притом же в деревне одному очень скучно.
— Иначе ведь самому надо ехать, — сказал Обломов, —
мне бы, признаться, этого
не хотелось.
Я совсем отвык ездить по дорогам, особенно зимой… никогда даже
не езжал.
Ни внезапной краски, ни радости до испуга, ни томного или трепещущего огнем взгляда он
не подкараулил никогда, и если было что-нибудь похожее на это, показалось ему, что лицо ее будто исказилось болью, когда он скажет, что на днях уедет в Италию, только лишь сердце у него замрет и обольется кровью от этих драгоценных и редких минут, как вдруг опять все точно задернется флером; она наивно и открыто прибавит: «Как жаль, что
я не могу поехать с вами туда, а ужасно
хотелось бы!
— Ах,
не говори так, Андрей:
мне страшно и больно слушать!
Мне и
хотелось бы, и боюсь знать…
А мне одно нужно: покой! И доктор говорит, что я нервная, что меня надо беречь, не раздражать, и слава Богу, что он натвердил это бабушке: меня оставляют в покое.
Мне не хотелось бы выходить из моего круга, который я очертила около себя: никто не переходит за эту черту, я так поставила себя, и в этом весь мой покой, все мое счастие.
Неточные совпадения
Хлестаков. Нет, нет,
не отговаривайтесь!
Мне хочется узнать непременно ваш вкус.
Хлестаков. Нет,
мне хотелось бы знать, отчего вы никуда
не шли?
Хлестаков. Да что ж жаловаться? Посуди сам, любезный, как же? ведь
мне нужно есть. Этак могу
я совсем отощать.
Мне очень есть
хочется;
я не шутя это говорю.
Пришел солдат с медалями, // Чуть жив, а выпить
хочется: // —
Я счастлив! — говорит. // «Ну, открывай, старинушка, // В чем счастие солдатское? // Да
не таись, смотри!» // — А в том, во-первых, счастие, // Что в двадцати сражениях //
Я был, а
не убит! // А во-вторых, важней того, //
Я и во время мирное // Ходил ни сыт ни голоден, // А смерти
не дался! // А в-третьих — за провинности, // Великие и малые, // Нещадно бит
я палками, // А хоть пощупай — жив!
— Уж как
мне этого Бонапарта
захотелось! — говаривала она Беневоленскому, — кажется, ничего бы
не пожалела, только бы глазком на него взглянуть!