— Как чем? Не велите знакомиться, с кем я хочу, деньгами мешаете распоряжаться, как вздумаю, везете, куда
мне не хочется, а куда хочется, сами не едете. Ну, к Марку не хотите, я и не приневоливаю вас, и вы меня не приневоливайте.
А мне одно нужно: покой! И доктор говорит, что я нервная, что меня надо беречь, не раздражать, и слава Богу, что он натвердил это бабушке: меня оставляют в покое.
Мне не хотелось бы выходить из моего круга, который я очертила около себя: никто не переходит за эту черту, я так поставила себя, и в этом весь мой покой, все мое счастие.
Неточные совпадения
—
Я не проповедую коммунизма, кузина, будьте покойны.
Я только отвечаю на ваш вопрос: «что делать», и хочу доказать, что никто
не имеет права
не знать жизни. Жизнь сама тронет, коснется, пробудит от этого блаженного успения — и иногда очень грубо. Научить «что делать» —
я тоже
не могу,
не умею. Другие научат.
Мне хотелось бы разбудить вас: вы спите, а
не живете. Что из этого выйдет,
я не знаю — но
не могу оставаться и равнодушным к вашему сну.
Вот послушайте, — обратилась она к папа, — что говорит ваша дочь… как вам нравится это признание!..» Он, бедный, был смущен и жалок больше
меня и смотрел вниз;
я знала, что он один
не сердится, а
мне хотелось бы умереть в эту минуту со стыда…
—
Я велела отложить карету, папа;
мне тоже
не хочется, — отвечала она.
—
Не смею сомневаться, что вам немного… жаль
меня, — продолжал он, — но как бы
хотелось знать, отчего? Зачем бы вы желали иногда видеть
меня?
— Ну,
не поминай же
мне больше о книгах: на этом условии
я только и
не отдам их в гимназию, — заключил Райский. — А теперь давай обедать или
я к бабушке уйду.
Мне есть
хочется.
Вот отчего
мне никогда ничего и никуда дальше своего угла
не хотелось:
не верю
я в этих нынешних великих людей…
— Нет, — сказала она, — чего
не знаешь, так и
не хочется. Вон Верочка, той все скучно, она часто грустит, сидит, как каменная, все ей будто чужое здесь! Ей бы надо куда-нибудь уехать, она
не здешняя. А
я — ах, как
мне здесь хорошо: в поле, с цветами, с птицами как дышится легко! Как весело, когда съедутся знакомые!.. Нет, нет,
я здешняя,
я вся вот из этого песочку, из этой травки!
не хочу никуда. Что бы
я одна делала там в Петербурге, за границей?
Я бы умерла с тоски…
— Послушайте, — сказал Марк, —
мне есть
хочется: у Леонтья ничего нет.
Не поможете ли вы
мне осадить какой-нибудь трактир?
— Вот видите:
мне хочется пройти с Марфенькой практически историю литературы и искусства.
Не пугайтесь, — поспешил он прибавить, заметив, что у ней на лице показался какой-то туман, — курс весь будет состоять в чтении и разговорах… Мы будем читать все, старое и новое, свое и чужое, — передавать друг другу впечатления, спорить… Это займет
меня, может быть, и вас. Вы любите искусство?
— Так,
мне хочется сделать ей что-нибудь приятное… — сказала она, но
не прибавила, что она хваталась за это средство, чтоб хоть немного отучить Райского от себя.
— Вам ничего
не сделают: вы в милости у его превосходительства, — продолжал Марк, — да и притом
не высланы сюда на житье. А
меня за это упекут куда-нибудь в третье место: в двух уж
я был.
Мне бы все равно в другое время, а теперь… — задумчиво прибавил он, —
мне бы
хотелось остаться здесь… на неопределенное время…
—
Я думаю, соловей поет то самое, что
мне хотелось бы сказать теперь, да
не умею…
— Вам скучно жить мирно, бури
хочется! А обещали
мне и другую жизнь, и чего-чего
не обещали!
Я была так счастлива, что даже дома заметили экстаз. А вы опять за свое!
«Говорят: „Кто
не верит — тот
не любит“, — думала она, —
я не верю ему, стало быть… и
я…
не люблю его? Отчего же
мне так больно, тяжело… что он уходит?
Хочется упасть и умереть здесь!..»
— Что
мне до них за дело! — с нетерпением ворчал Райский, пробегая дальше письмо, — о кузине ни слова, а
мне и о ней-то
не хочется слышать!
— Нет, Иван Иванович, сегодня! — торопливо перебила она, — что у вас такое?
я хочу знать…
Мне хотелось бы самой поговорить с вами… может быть,
я опоздала…
Не могу стоять,
я сяду, — прибавила она, садясь на скамью.
— А ведь
мне есть
хочется! — вдруг сказал он, принимаясь за ложку, и засмеялся, —
я что-то давно
не ел…
— Мое горе
не должно беспокоить вас, Вера Васильевна. Оно — мое.
Я сам напросился на него, а вы только смягчили его. Вон вы вспомнили обо
мне и писали, что вам
хочется видеть
меня: ужели это правда?
Неточные совпадения
Хлестаков. Нет, нет,
не отговаривайтесь!
Мне хочется узнать непременно ваш вкус.
Хлестаков. Нет,
мне хотелось бы знать, отчего вы никуда
не шли?
Хлестаков. Да что ж жаловаться? Посуди сам, любезный, как же? ведь
мне нужно есть. Этак могу
я совсем отощать.
Мне очень есть
хочется;
я не шутя это говорю.
Пришел солдат с медалями, // Чуть жив, а выпить
хочется: // —
Я счастлив! — говорит. // «Ну, открывай, старинушка, // В чем счастие солдатское? // Да
не таись, смотри!» // — А в том, во-первых, счастие, // Что в двадцати сражениях //
Я был, а
не убит! // А во-вторых, важней того, //
Я и во время мирное // Ходил ни сыт ни голоден, // А смерти
не дался! // А в-третьих — за провинности, // Великие и малые, // Нещадно бит
я палками, // А хоть пощупай — жив!
— Уж как
мне этого Бонапарта
захотелось! — говаривала она Беневоленскому, — кажется, ничего бы
не пожалела, только бы глазком на него взглянуть!