Неточные совпадения
Пожалуйста,
не пишите
мне, что началась опера, что на сцене появилась новая французская пьеса, что открылось такое-то общественное увеселительное место:
мне хочется забыть физиономию петербургского общества.
Многие обрадовались бы видеть такой необыкновенный случай: праздничную сторону народа и столицы, но
я ждал
не того;
я видел это у себя;
мне улыбался завтрашний, будничный день.
Мне хотелось путешествовать
не официально,
не приехать и «осматривать», а жить и смотреть на все,
не насилуя наблюдательности;
не задавая себе утомительных уроков осматривать ежедневно, с гидом в руках, по стольку-то улиц, музеев, зданий, церквей. От такого путешествия остается в голове хаос улиц, памятников, да и то ненадолго.
Оттого
меня тянуло все на улицу;
хотелось побродить
не между мумиями, а среди живых людей.
Самый Британский музеум, о котором
я так неблагосклонно отозвался за то, что он поглотил
меня на целое утро в своих громадных сумрачных залах, когда
мне хотелось на свет Божий, смотреть все живое, — он разве
не есть огромная сокровищница, в которой
не только ученый, художник, даже просто фланер, зевака, почерпнет какое-нибудь знание, уйдет с идеей обогатить память свою
не одним фактом?
Я в памяти своей никак
не мог сжать в один узел всех заслуг покойного дюка, оттого (к стыду моему) был холоден к его кончине, даже еще (прости
мне, Господи!) подосадовал на него, что он помешал
мне торжественным шествием по улицам, а пуще всего мостками, осмотреть, что
хотелось.
Я не обогнул еще и четверти, а между тем
мне захотелось уже побеседовать с вами на необъятной дали, среди волн, на рубеже Атлантического, Южнополярного и Индийского морей, когда вокруг все спит, кроме вахтенного офицера,
меня и океана.
Хотелось бы верно изобразить вам, где
я, что вижу, но о многом говорят чересчур много, а сказать нечего; с другого, напротив, как ни бейся,
не снимешь и бледной копии, разве вы дадите взаймы вашего воображения и красок.
Я перепугался: бал и обед! В этих двух явлениях выражалось все, от чего так
хотелось удалиться из Петербурга на время, пожить иначе, по возможности без повторений, а тут вдруг бал и обед! Отец Аввакум также втихомолку смущался этим. Он
не был в Капштате и отчаивался уже быть.
Я подговорил его уехать, и дня через два, с тем же Вандиком, который был еще в Саймонстоуне, мы отправились в Капштат.
Нам
хотелось поговорить, но переводчика
не было дома. У моего товарища был портрет Сейоло, снятый им за несколько дней перед тем посредством фотографии. Он сделал два снимка: один себе, а другой так, на случай.
Я взял портрет и показал его сначала Сейоло: он посмотрел и громко захохотал, потом передал жене. «Сейоло, Сейоло!» — заговорила она, со смехом указывая на мужа, опять смотрела на портрет и продолжала смеяться. Потом отдала портрет
мне. Сейоло взял его и стал пристально рассматривать.
— Как жаль, что вы
не видали крокодила! — сказал
мне один из молодых спутников, которому непременно
хотелось выжать из
меня сомнение, что это был
не крокодил.
Зачем же, говорю
я, так пусты и безжизненны эти прекрасные берега? зачем так скучно смотреть на них, до того, что и выйти из каюты
не хочется? Скоро ли же это все заселится, оживится?
Я еще
не был здесь на берегу —
не хочется, во-первых, лазить по голым скалам, а во-вторых,
не в чем: сапог нет, или, пожалуй, вон их целый ряд, но ни одни нейдут на ногу.
Мне хотелось поближе разглядеть такую жердь.
Я протянул к одному руку, чтоб взять у него бамбук, но вся толпа вдруг смутилась. Ликейцы краснели, делали глупые рожи, глядели один на другого и пятились. Так и
не дали.
Я не выходил из каюты,
не хотелось, но смотрел из окна с удовольствием, как приехавшие с ними двое индийских мальчишек, слуг, разинули вдруг рот и обомлели, когда заиграли наши музыканты.
Странно, однако ж, устроен человек:
хочется на берег, а жаль покидать и фрегат! Но если б вы знали, что это за изящное, за благородное судно, что за люди на нем, так
не удивились бы, что
я скрепя сердце покидаю «Палладу»!
Мне так
хотелось перестать поскорее путешествовать, что
я не съехал с нашими в качестве путешественника на берег в Петровском зимовье и нетерпеливо ждал, когда они воротятся, чтоб перебежать Охотское море, ступить наконец на берег твердой ногой и быть дома.
Притом два года плавания
не то что утомили
меня, а утолили вполне мою жажду путешествия.
Мне хотелось домой, в свой обычный круг лиц, занятий и образа жизни.
Неточные совпадения
Хлестаков. Нет, нет,
не отговаривайтесь!
Мне хочется узнать непременно ваш вкус.
Хлестаков. Нет,
мне хотелось бы знать, отчего вы никуда
не шли?
Хлестаков. Да что ж жаловаться? Посуди сам, любезный, как же? ведь
мне нужно есть. Этак могу
я совсем отощать.
Мне очень есть
хочется;
я не шутя это говорю.
Пришел солдат с медалями, // Чуть жив, а выпить
хочется: // —
Я счастлив! — говорит. // «Ну, открывай, старинушка, // В чем счастие солдатское? // Да
не таись, смотри!» // — А в том, во-первых, счастие, // Что в двадцати сражениях //
Я был, а
не убит! // А во-вторых, важней того, //
Я и во время мирное // Ходил ни сыт ни голоден, // А смерти
не дался! // А в-третьих — за провинности, // Великие и малые, // Нещадно бит
я палками, // А хоть пощупай — жив!
— Уж как
мне этого Бонапарта
захотелось! — говаривала она Беневоленскому, — кажется, ничего бы
не пожалела, только бы глазком на него взглянуть!