Неточные совпадения
А какой это был характер, про
то Бог один ведал, хотя по наружности и приемам генерал был
человек очень мягкий, даже чересчур мягкий.
Пустых и вздорных
людей этот брак генерала тешил, а умных и честных, без которых, по Писанию, не стоит ни один город, этот союз возмутил; но генерал сумел смягчить неприятное впечатление своего поступка, объявив там и сям под рукой, что он женился на Флоре единственно для
того, чтобы, в случае своей смерти, закрепить за нею и за ее матерью право на казенную пенсию, без чего они могли бы умереть с голоду.
Старик Гриневич, врач старого закала, лечивший
людей бузиной да ромашкой, и
то перекрестясь, и писавший вверху рецептов: «cum Deo», [с Богом (лат.).] разведав, в чем заключается вина Иосафа Платоновича, и узнав, что с ним и по его вине обречены к страданиям многие, поморщился и сказал дочери...
— Нет, постой, — продолжал доктор. — Это не роман, а дело серьезное. Но если, друг мой Сашенька, взвесить, как ужасно пред совестью и пред честными
людьми это ребячье легкомыслие, которое ничем нельзя оправдать и от которого теперь плачут столько матерей и томятся столько юношей,
то…
— Да; вот именно ты это прекрасно выразила, с безнатурным
человеком только измаешься и наконец сделаешься
тем, чем никогда не хотела бы сделаться.
Отца и мать своих любила Синтянина, но ведь они же были и превосходные
люди, которых не за что было не любить; да и
то по отношению к ним у нее, кажется, был на устах медок, а на сердце ледок.
Несмотря на
то, что Иосаф Платонович здесь давно не живет, комната его сохраняет обстановку кабинета
человека хотя небогатого, но и не бедного.
— Ну, все равно; он не захотел ни стеснять нас, ни сам стесняться, да
тем и лучше: у него дела с крестьянами… нужно будет принимать разных
людей… Неудобно это!
«Все
тот же самый! — подумала она, — даже десять раз повторяет, что ему тридцать лет, когда ему уж тридцать пятый! Бедный, бедный
человек!»
—
Человек! как вас зовут? — спросил он своего нового слугу после
того, как выкупавшись и умывшись, сел пред зеркалом.
Захотел Иосаф Платонович быть вождем политической партии, — был, и не доволен: подчиненные не слушаются; захотел показать, что для него брак гиль, — и женился для других,
то есть для жены, и об этом теперь скорбит; брезговал собственностью, коммуны заводил, а теперь душа не сносит, что карман тощ; взаймы ему
человек тысченок десяток дал, теперь, зачем он дал? поблагородничал, сестре свою часть подарил, и об этом нынче во всю грудь провздыхал: зачем не на общее дело отдал, зачем не бедным роздал? зачем не себе взял?
— То-то и есть, но нечего же и головы вешать. С азбуки нам уже начинать поздно, служба только на кусок хлеба дает, а
люди на наших глазах миллионы составляют; и дураков, надо уповать, еще и на наш век хватит. Бабы-то наши вон раньше нас за ум взялись, и посмотри-ко ты, например, теперь на Бодростину…
Та ли это Бодростина, что была Глаша Акатова, которая, в дни нашей глупости, с нами ради принципа питалась снятым молоком? Нет! это не
та!
— Да и удивляться нечего; а почему? А потому что есть царь в голове. Чего ей не быть дюшессой? Она всем сумела бы быть. Вот это-то и надо иметь в уме таким
людям, как мы с тобой, которые ворчали, что делать состояние будто бы «противно природе». Кто идет в лес по малину спустя время,
тому одно средство: встретил кого с кузовом и отсыпь себе в кузовок.
— О, я совсем не обладаю такими дипломатическими способностями, какие вы во мне заподозрили, я только любопытна как женщина старинного режима и люблю поверять свои догадки соображениями других. Есть пословица, что
человека не узнаешь, пока с ним не съешь три пуда соли, но мне кажется, что это вздор. Так называемые нынче «вопросы» очень удобны для
того, чтобы при их содействии узнавать
человека, даже ни разу не посоливши с ним хлеба.
— Мой приятель поп Евангел
того убеждения, что всякий
человек есть только ветхий Адам, — вставил Форов.
— И ваш отец Евангел совершенно прав, — опять согласился Горданов. — Если возьмем этот вопрос серьезно и обратимся к истории, к летописям преступлений или к биографиям великих
людей и друзей человечества, везде и повсюду увидим одно бесконечное ползанье и круженье по зодиакальному кругу: все
те же овны, тельцы, раки, львы, девы, скорпионы, козероги и рыбы, с маленькими отменами на всякий случай, и только. Ново лишь
то, что хорошо забыто.
— Ну, помнишь, ведь я обещал тебе, что я буду помогать и даже определил тебе триста рублей в год, но мне, дружочек Лара, так не везет, — добавил он, сжимая руку сестре, — мне так не везет, что даже одурь подчас взять готова! Тяжко наше переходное время!
То принципы не идут в согласие с выгодами,
то… ах, да уж лучше и не поднимать этого! Вообще тяжело
человеку в наше переходное время.
— О твоем обещании, которое ты исполнять отнюдь не должен, потому что имеешь теперь уже свою семью, и о
том, как живется
человеку в наше переходное время. Я его ненавижу.
В среде слушателей нашлись несколько
человек, которые на первый раз немножко смутились этим новшеством, но Горданов налег на естественные науки; указал на
то, что и заяц применяется к среде — зимой белеет и летом темнеет, а насекомые часто совсем не отличаются цветом от предметов, среди которых живут, и этого было довольно: гордановские принципы сначала сделались предметом осуждения и потом быстро стали проникать в плоть и кровь его поклонников.
— В
том, что его игра беспроигрышна, в
том, что при его системе можно выигрывать при всяком расположении карт, — внушали Ванскок
люди, перемигнувшиеся с Гордановым и поддерживавшие его с благодарностью за
то, что он указал им удобный лаз в сторону от опостылевших им бредней.
— Это чрезвычайно умно, — говорили
те же
люди, — пусть он выбирает деньги у подлецов и выручит при случае своих.
Висленев в это время жил в одном из
тех громадных домов Невского проспекта, где, как говорится, чего хочешь,
того просишь: здесь и роскошные магазины, и депо, и мелочная лавка, и французский ресторан, и греческая кухмистерская восточного
человека Трифандоса, и другие ложементы с парадных входов на улицу, и сходных цен нищенские стойла в глубине черных дворов.
К
тому же, на горе Висленева, у него были свои привычки: он не мог есть бараньих пилавов в греческой кухмистерской восточного
человека Трифандоса и заходил перекусить в ресторан; он не мог спать на продырявленном клеенчатом диване под звуки бесконечных споров о разветвлениях теорий, а чувствовал влечение к своей кроватке и к укромному уголку, в котором можно бы, если не успокоиться,
то по крайней мере забыться.
Висленев даже мог улучшить свое положение, написав сестре, которой он уступил свою часть, но ему это никогда не приходило в голову даже в
то время, когда его питала Ванскок, а теперь… теперь самый жизнелюбивый
человек мог бы свободно поручиться головой, что Висленев так и дойдет до гроба по своей прямой линии, и он бы и дошел, если бы… если бы он не потребовался во всесожжение другу своему Павлу Николаевичу Горданову.
— Этот
человек совсем мне не нравится, — заговорил Горданов, когда Меридианов вышел. — Он мне очень подозрителен, и так как тебе все равно отдавать мне эту статью для перевода на польский язык,
то давай-ка, брат, я возьму ее лучше теперь же.
— Для
той аферы, которую я намерен предложить вам, нет
человека удобного более вас, потому что она вас одних более других касается.
— Это все равно, но вы
тем не менее
человек не без влияния по службе, и вы делаете другие дела: вы играете на бирже и играете, если только так можно выразиться, на трех разнохарактерных органах, которые могут служить вашим видам.
— Вы меня не спрашиваете, в чем заключается мой план, заметьте, несомненный план приобретения громаднейшего состояния, и я знаю, почему вы меня о нем не спрашиваете: вы не спрашиваете не потому, чтоб он вас не интересовал, а потому, что вы знаете, что я вам его не скажу,
то есть не скажу в
той полноте, в которой бы мой верный план, изобретение
человека, нуждающегося в двадцати пяти тысячах, сделался вашим планом, — планом
человека, обладающего всеми средствами, нужными для
того, чтобы через полгода, не более как через полгода, владеть состоянием, которым можно удивить Европу.
— Согласен-с; я не остряк; но дело в
том, что вы ведь продаете не имя, а
человека… как есть живого
человека!
Если вы согласны дать мне девять тысяч рублей, я вам сейчас же представлю ясные доказательства, что вы через неделю, много через десять дней, можете быть обвенчаны с самым удобнейшим для вас
человеком и, вдобавок, приобретете от этого брака хотя не очень большие, но все-таки относительно довольно значительные денежные выгоды, которые во всяком случае далеко с избытком вознаградят вас за
то, что вы мне за этого господина заплатите.
— Мои планы все
тем и хороши, — сказал Горданов, — что все они просты и всегда удобоисполнимы. Но идем далее, для вас еще в моем предложении заключается
та огромная выгода, что денег, которые вы мне заплатите за моего
человека, вы из вашей кассы не вынете, а, напротив, еще приобретете себе компаниона с деньгами же и с головой.
Для
того же, чтобы благородному и благодушному субъекту не было особенной тяжести подчиниться этой необходимости, было положено дать ему в виде реванша утешение, что Алина Дмитриевна принуждает его к женитьбе на себе единственно вследствие современного коварства новейших
людей, которые, прозрев заветы бывших новых
людей, или «молодого поколения», не хотят вырвать женщину, нуждающуюся в замужестве для освобождения себя от давления семейного деспотизма.
Если во всем можно находить свою добрую сторону,
то добрая сторона такой недоброй вещи, как лишение свободы, конечно, заключается только в
том, что она дает
человеку одно лишнее средство одуматься поневоле.
В другом месте
люди не знают спокойствия, травят друг друга и жадно стремятся
то к
тому,
то к другому: здесь нет ничего подобного, здесь мы стоим вне всего этого, мы узнали худшее в жизни и нашли — мир.
— Вот к чему ведут эти Меридиановские штуки, — говорил он Горданову, из столь общего почти всем
людям желания отыскать какого бы
то ни было стороннего виновника своих бед и напастей.
Вид его был страшно печален и жалок; жалок до такой степени, что он опять шевельнул если не сердце Горданова, который сердцем никогда никого не пожалел,
то его нервы, так как от этого рода сожаления не свободны и злые
люди: вид беспомощного страдания и им тяжел и неприятен.
— Да, и прибавь, я у самой цели моих желаний и спешу к ней жадно, нетерпеливо, и она близко, моя цель, я почти касаюсь ее моими руками, но для этого мне нужен каждый мой грош: я трясусь над каждою копейкой, и если ты видишь, что я кое-как живу, что у меня в доме есть бронза и бархат, и пара лошадей,
то, любезный друг, это все нужно для
того, чтобы поймать, исторгнуть из рук тысячи тысяч
людей миллионы, которые они накопили и сберегли для моей недурацкой головы!
Он доказывал Кишенскому, что поступки его с Висленевым превосходят всякую меру человеческой подлости; что терпение жертвы их, очевидно, перепилено, что это нерасчетливо и глупо доводить
человека до отчаяния, потому что
человек без надежды на спасение готов на все, и что Висленев теперь именно в таком состоянии, что он из мести и отчаяния может пойти и сам обвинить себя неведомо в каких преступлениях, лишь бы предать себя в руки правосудия, отомстя
тем и Кишенскому, и жене.
—
То есть я хочу сказать, что есть такие
люди, и что я… я тоже такой
человек.
Избавление Горданову шло из
того прекрасного далека, где мы встретили других
людей и другие нравы, имеющие столь мало общего с самоистребительными нравами гнезда сорока разбойников. Горданов, возвратясь из Павловска от Кишенского, нашел у себя почтовую повестку на пятьсот рублей и письмо от Глафиры Васильевны Бодростиной, в котором разъяснилось значение этой присылки.
Письмо начиналось товарищеским вступлением, затем развивалось полушуточным сравнением индивидуального характера Подозерова с коллективным характером России, которая везде хочет, чтобы признали благородство ее поведения, забывая, что в наш век надо заставлять знать себя; далее в ответе Акатова мельком говорилось о неблагодарности службы вообще «и хоть, мол, мне будто и везет, но это досталось такими-то трудами», а что касается до ходатайства за просителя,
то «конечно, Подозеров может не сомневаться в теплейшем к нему расположении, но, однако же, разумеется, и не может неволить товарища (
то есть Акатова) к отступлению от его правила не предстательствовать нигде и ни за кого из близких
людей, в числе которых он всегда считает его, Подозерова».
— У меня нет никаких пристрастий и я не раб никаких партий: я уважаю и люблю всех искренних и честных
людей на свете, лишь бы они желали счастия ближним и верили в
то, о чем говорят.
— Но не скрою от вас, что делаю это для
того, чтобы потом, убедясь в правоте вашей, стать горячим вашим адвокатом. Дело зашло так далеко, что близким
людям молчать долее нельзя: всем
тем, кто имеет какое-нибудь право вмешиваться, пора вмешаться.
— Но что она чувствует, или, как это вам выразить?.. что она не чувствует в себе
того, что она хотела бы или, лучше сказать, что она считала бы нужным чувствовать, давая
человеку такое согласие.
Если каждый случай требует своей логики от
человека,
то тем более каждый живой
человек требует, чтоб относились к нему, как именно к нему следует относиться, а не как ко всем на свете.
— Вы ошибаетесь: вы ее любите, но не знаете, и не смущайтесь этим: вы в этом случае далеко не исключение, большая часть
людей любит, не зная, за что любит, и это, слава Богу, потому, что если начать разбирать,
то поистине некого было бы и любить.
— Итак, программа в
том: любить pour rien и попросту, что называется, держать
человека в руках?
— Даже жалею, что я с ним когда-нибудь сходился Этот
человек спокоен и скромен только по внешности; бросьте искру, он и дымит и пламенеет: готов на укоризны целому обществу, зачем принимают
того, зачем не так ласкают другого. Позвольте же наконец, милостивый государь, всякому самому про себя знать, кого ему как принимать в своем доме! Все
люди грешны, и я сам грешен, так и меня не будут принимать. Да это надо инквизицию после этого установить! Общество должно исправлять
людей, а не отлучать их.
Год
тому назад этот двадцатидвухлетний молодой
человек впервые взошел в кабинет Глафиры для передачи какого-то незначащего поручения ее мужа.
— Не ужасайтесь, бывают дела гораздо страшнее, и их
люди бестрепетно делают для женщин и за женщин, — это, надеюсь, еще далеко не
тот кубок, который пили юноша, царь и пастух в замке Тамары.