Неточные совпадения
Это многих возмутило и показалось капризом со стороны Саши, но Иосаф Платонович
сам сознался матери, что он писал в стихах ужасный вздор, который, однако, отразился вредно на его учебных занятиях в классе, и что он даже очень благодарен Саше за
то, что она вернула его к настоящему делу.
— Мама, дружок мой, не спрашивай меня об этом, это, может быть, в
самом деле все пустяки, которые я преувеличиваю; но их… как тебе, мама, выразить, не знаю. Он хочет любить
то, чего любить не может, он верит
тем, кому не доверяет; он слушается всех и никого… Родная! прости мне, что я тебя встревожила, и забудь о моей болтовне.
Разные лица,
то самой Саше,
то ее родителям, начали делать предложения.
Но и этого мало: генерал Синтянин нашел еще средство восстановить против себя всех женщин города одним поступком, которого неловкость даже
сам сознавал и для объяснения которого снизошел до
того, что предпослал ему некоторые оправдания, несмотря на небрежение свое к общественному мнению.
Что же касается до
самого художника,
то он был отчислен от канцелярии генерала и отдан в другую команду, в чьи-то суровые руки; несчастный не вынес тяжкой жизни, зачах и умер.
По поводу этой свадьбы пошли
самые разнообразные толки. Поступок молодой генеральши объясняли алчностью к деньгам и низостью ее характера, и за
то предсказывали ей скорую смерть, как одной из жен Рауля Синей Бороды, но объяснения остаются и доселе в области догадок, а предсказания не сбылись.
Что она не любила Висленева или очень мало любила, это вполне доказывается
тем, что даже внезапное известие об освобождении его и его товарищей с удалением на время в отдаленные губернии вместо Сибири, которую им прочили, Синтянина приняла с деревянным спокойствием, как будто какую-нибудь
самую обыкновенную весть.
Она даже венчалась именно в
тот самый день, когда от Висленева получилось письмо, что он на свободе, и венчалась (как говорят), имея при себе это письмо в носовом платке.
Ныне,
то есть в
те дни, когда начинается наш рассказ, Александре Ивановне Синтяниной от роду двадцать восемь лет, хотя, по привычке ни в чем не доверять ей, есть охотники утверждать, что генеральше уже стукнуло тридцать, но она об этом и
сама не спорит.
«Это что-нибудь недоброе!» — мелькнуло во взгляде Ларисы, брошенном на Синтянину;
та поняла и,
сама немного изменясь в лице, сказала майору...
— А я говорю только
то, что бывает, — оправдывался майор, — братья всегда привозят женихов, как мужья
сами вводят любовников…
— Да, он здесь,
то есть здесь в городе, мы вместе приехали, но он остановился в гостинице. Я
сам не думал быть сюда так скоро, но случайные обстоятельства выгнали нас из Москвы раньше, чем мы собирались. Ты, однако, не будешь на меня сердиться, что я этак сюрпризом к тебе нагрянул?
— Ну, все равно; он не захотел ни стеснять нас, ни
сам стесняться, да
тем и лучше: у него дела с крестьянами… нужно будет принимать разных людей… Неудобно это!
— Помилуй бог! — отвечал, рассмеявшись, Висленев. — Я поражен, оставив здесь вас скромным ландышем и видя вас теперь на
том же
самом месте…
—
То есть еще и не своя, а приятеля моего, с которым я приехал, Павла Николаевича Горданова: с ним по лености его стряслось что-то такое вопиющее. Он черт знает что с собой наделал: он, знаете, пока шли все эти пертурбации, нигилистничанье и всякая штука, он за глаза надавал мужикам
самые глупые согласия на поземельные разверстки, и так разверстался, что имение теперь гроша не стоит. Вы ведь, надеюсь, не принадлежите к числу
тех, для которых лапоть всегда прав пред ботинком?
«Все
тот же
самый! — подумала она, — даже десять раз повторяет, что ему тридцать лет, когда ему уж тридцать пятый! Бедный, бедный человек!»
— Да;
то есть тебе,
самый влиятельный член по крестьянским делам, некто Подозеров. Этого, я думаю, ты уж совсем живо помнишь?
—
То есть в чем же, на какой предмет, и о чем я могу откровенничать? Ты, ведь, черт знает, зачем меня схватил и привез сюда; я и
сам путем ничего иного не знаю, кроме
того, что у тебя дело с крестьянами.
— Вот здесь, в моем лбу и в твоем послушании и скромности. Я тебе это сказал в Москве, когда уговорил сюда ехать, и опять тебе здесь повторяю
то же
самое. Верь мне; вера не гиль, она горы двигает; верь в меня, как я в тебя верю, и ты будешь обладать и достатком, и счастием.
— Я дам тебе план и инструкции как действовать, а
самому мне нужно будет
тем временем остаться здесь. А еще прежде
того, есть у тебя деньги или нет?
—
Самое лучшее, конечно, это вести речь так, как вы изволите вести,
то есть заставлять высказываться других, ничем не выдавая себя, — ответил ей с улыбкой Горданов.
— Не знаю, какой вы его чтитель, но, по-моему, все нынешнее курение женскому уму вообще — это опять не что иное, как вековечная лесть
той же
самой женской суетности, только положенная на новые ноты.
Речь о свободе с
тою, которая
сама властна одушевить на всякую борьбу…
— Ну вот, здравствуй, пожалуйста! Платишь за все втрое, а берешь
то же
самое, что и сто лет
тому назад брала. Это невозможно. Я даже удивляюсь, как им
самим это не совестно жить за старую цену, и если они этого не понимают,
то я дам им это почувствовать.
— Покрепись, Ларушка, покрепись, подожди! У меня все это настраивается, и прежде бог даст хорошенько подкуемся, а тогда уж для всех и во всех отношениях пойдет не
та музыка. А теперь покуда прощай, — добавил он, вставая и целуя Ларису в лоб, а
сам подумал про себя: «Тьфу, черт возьми, что это такое выходит! Хотел у ней попросить, а вместо
того ей же еще наобещал».
А если он действительно владеет верным средством выпутаться
сам и меня выпутать,
то я, обличив пред ним свое неверие, последним поклоном всю обедню себе испорчу.
Он давал мне взаймы… но разве мое нынешнее положение при нем не
то же
самое, что положение немца, которого Блонден носил за плечами, ходя по канату?
Сам себе, говорят, помогай,
то есть что же, крадь что ли, если не за что взяться?
Одним словом, это была
сама Глафира Васильевна Бодростина, жена престарелого губернского предводителя дворянства, Михаила Андреевича Бодростина, —
та самая Бодростина, которую не раз вспоминали в Висленевском саду.
Я пошла, но я не заняла
той роли, которую вы мне подстроили, а я позаботилась о
самой себе, о своем собственном деле, и вот я стала «ее превосходительство Глафира Васильевна Бодростина», делающая неслыханную честь своим посещением перелетной птице, господину Горданову, аферисту, который поздно спохватился, но жадно гонится за деньгами и играет теперь на своей и чужой головке.
— Это все равно, зачем ты дурно их берег? но все это уже относится к архивной пыли прошлого, печально
то лишь, что все, что было так легко холодной и нелюбящей жене,
то оказалось невозможным для
самой страстной одалиски: фонды мои стоят плохо и мне грозит беда.
— Да, да, ты верно его определяешь; но эти господа испанские дворяне
самый опасный народ: у них есть дырявые плащи, в которых им все нипочем — ни холод, ни голод. А ты с ним, я знаю, непременно столкнешься,
тем более, что он влюблен в Ларису.
Если ты захочешь меня видеть,
то ты будешь действовать так, как я говорю, и если будешь действовать так,
то вот моя рука тебе, что Бодростин будет у тебя
сам и будет всем хорошо, а тебе в особенности…
Это была
та самая девочка, которая ввела его вчера в сад. Она одета сегодня, как и вчера, в темном люстриновом платьице, с зеленым шерстяным фартуком.
— Но все равно, — отвечала, подумав минуту, Лариса. — Тебе видеться с ней ведь неизбежно, потому что, если она еще неделю не переедет в деревню,
то, верно,
сама ко мне заедет, а Михайло Андреевич такой нецеремонливый, что, может, даже и нарочно завернет к нам. Тогда, встретясь с ним здесь или у Синтяниных, ты должен будешь отдать визит, и в барышах будет только
то, что старик выйдет любезнее тебя.
За час или за полтора до
того, как Иосаф Платонович убирался и разговаривал с сестрой у себя в доме, на перемычке пред небольшою речкой, которою замыкалась пустынная улица загородной солдатской слободы, над
самым бродом остановилось довольно простое тюльбюри Синтяниной, запряженное рослою вороною лошадью.
Висленев вышел со двора, раскрыл щегольской шелковый зонт, но, сделав несколько шагов по улице, тотчас же закрыл его и пошел быстрым ходом. Дождя еще не было; город Висленев знал прекрасно и очень скоро дошел по разным уличкам и переулкам до маленького, низенького домика в три окошечка. Это был опять
тот же
самый домик, пред которым за час пред этим Синтянина разговаривала с Форовой.
Иосаф Платонович даже плюнул: очевидно, баба соврала; очевидно, Катерины Астафьевны здесь нет, а между
тем идти назад… там корова и собака… Но в это
самое мгновение Висленев дошел до черемухи и отодвинулся назад и покраснел. В пяти шагах от него, под наклонившеюся до земли веткой, копошился ворох зеленой полосатой материи, и одна рука ею обтянутая взрывала ножиком землю.
В это время на тропинке показался майор Форов. Он был в старом, грязном-прегрязном драповом халате, подпоясанном засаленными шнурами; за пазухой у него был завязан ребенок, в левой руке трубка, а в правой книга, которую он читал в
то самое время, как дитя всячески старалось ее у него вырвать.
Глафира Васильевна Бодростина возвратилась домой с небольшим через четверть часа после
того, как она вышла от Горданова. Она
сама отперла бывшим у нее ключом небольшую дверь в оранжерею и через нее прошла по довольно крутой спиральной лестнице на второй этаж, в чистую комнату, где чуть теплилась лампада под низким абажуром и дремала в кресле молодая, красивая девушка в ситцевом платье.
Наступившая пора entre chien et loup показала Павлу Николаевичу, что из бреда, которым были полны пред
тем временем отуманенные головы, можно при
самой небольшой ловкости извлекать для себя громадную пользу.
Наконец дошло до
того, что
сама Алина Фигурина, недавно яростно мстившая Бодростиной за ее замужество пересылкой ее мужу писем Глафиры к Горданову, уже относилась к браку Пасиянсовой с возмущавшим Ванскок равнодушием. Это был просто омут, раж, умопомрачение. Даже белокурая, голубоглазая Геба коммун, Данка Бурдымовская, тоже объявилась замужем, и все это опять неожиданно, и все это опять нечаянно, негаданно и недуманно.
Ципри-Кипри с ее картофельным носом и
та уловила в свои сети какого-то содержателя одного из увеселительных летних садов и сидела
сама у васисдаса и продавала билеты.
Не признающей брака Казимире вдруг стала угрожать родительская власть, и потому, когда Казимира сказала: «Князь, сделайте дружбу, женитесь на мне и дайте мне свободу», — князь не задумался ни на одну минуту, а Казимира Швернотская сделалась княгиней Казимирой Антоновной Вахтерминской, что уже
само по себе нечто значило, но если к этому прибавить красоту, ум, расчетливость, бесстыдство, ловкость и наглость, с которою Казимира на первых же порах сумела истребовать с князя обязательство на значительное годовое содержание и вексель во сто тысяч, «за
то, чтобы жить, не марая его имени»,
то, конечно, надо сказать, что княгиня устроилась недурно.
— А вы хотели бы заиграть на мне, как на волынке? Нет, прошло
то время, теперь мы
сами с усами, и я знаю, чего вам от меня надобно.
Ванскок стояла посреди комнаты на
том самом месте, где ее обнял Горданов; маленькая, коренастая фигура Помадной банки так прикипела к полу всем своим дном, лицо ее было покрыто яркою краской негодования, вывороченные губы широко раскрылись, глаза пылали гневом и искри лись, а руки, вытянувшись судорожно, замерли в
том напряжении, которым она отбросила от себя Павла Николаевича.
Он не мог спуститься до
самых низменностей
того слоя, к которому пришибли его волны прибоя и отбоя.
Мы видели, что на одно из них «о провинциальных правах» Висленев даже делал ссылку пред Гордановым, это было
то самое произведение, о котором последний отозвался известным стихом...
Висленев даже мог улучшить свое положение, написав сестре, которой он уступил свою часть, но ему это никогда не приходило в голову даже в
то время, когда его питала Ванскок, а теперь… теперь
самый жизнелюбивый человек мог бы свободно поручиться головой, что Висленев так и дойдет до гроба по своей прямой линии, и он бы и дошел, если бы… если бы он не потребовался во всесожжение другу своему Павлу Николаевичу Горданову.
Это были груды газет с громадным подбором
самых разноречивых статей по одному и
тому же предмету, направо были
те, по которым дело выходило белым, налево
те, по которым оно выходило черным.