Неточные совпадения
Пустых и вздорных людей этот брак генерала тешил, а умных и честных, без которых, по Писанию, не стоит
ни один город, этот союз возмутил; но генерал сумел смягчить неприятное впечатление своего поступка, объявив там и сям под рукой,
что он женился на Флоре единственно для того, чтобы, в случае своей смерти, закрепить за нею и за ее матерью право на казенную пенсию, без
чего они могли бы умереть
с голоду.
Как
ни замкнут был для всех дом Синтянина, но все-таки из него дошли слухи,
что генерал, узнав, по чьему-то доносу,
что у одного из писарей его канцелярии, мараковавшего живописью, есть поясной портрет Флоры, сделанный
с большим сходством и искусством, потребовал этот портрет к себе, долго на него смотрел, а потом тихо и спокойно выколол на нем письменными ножницами глаза и поставил его на камине в комнате своей жены.
— Лучше сделать что-нибудь
с расчетом и упованием на свои силы,
чем браться за непосильную ношу, которую придется бросить на половине пути. Я положила себе предел самый малый: я пойду замуж за человека благонадежного, обеспеченного, который не потребует от меня
ни жертв,
ни пылкой любви, к которой я неспособна.
— Знаю,
что в них сплошь и рядом нет ничего рокового. Неужто же вы можете ручаться,
что не встреться дядя Филетер Иванович
с вами, он никогда не женился бы
ни на ком другом?
— «Золотой лягушки», — отвечал Форов, играя своим ценным брелоком. — Глафире Васильевне охота шутить и дарить мне золото, а я философ и беру сей презренный металл в каком угодно виде, и особенно доволен, получая кусочек золота в виде этого невинного создания, напоминающего мне поколение людей, которых я очень любил и
с которыми навсегда желаю сохранить нравственное единение. Но жениться на Бодростиной…
ни за
что на свете!
— Прекрасно сделал,
что пригласил их, и я очень рад познакомиться
с приятелями твоей сестры, но только два условия: сейчас мне дома нужно написать маленькую цидулочку, и потом не сердись,
что я долее половины двенадцатого
ни за
что у вас не останусь.
Ворота двора были отворены, и Горданову
с улицы были видны освещенные окна флигеля Ларисы, раскрытые и завешенные ажурными занавесками. Горданов, по рассказам Висленева, знал,
что ему нужно идти не в большой дом, но все-таки затруднялся: сюда ли, в этот ли флигель ему надлежало идти? Он не велел экипажу въезжать внутрь двора, сошел у ворот и пошел пешком.
Ни у ворот,
ни на дворе не было никого. Из флигеля слышались голоса и на занавесках мелькали тени, но отнестись
с вопросом было не к кому.
— О, я совсем не обладаю такими дипломатическими способностями, какие вы во мне заподозрили, я только любопытна как женщина старинного режима и люблю поверять свои догадки соображениями других. Есть пословица,
что человека не узнаешь, пока
с ним не съешь три пуда соли, но мне кажется,
что это вздор. Так называемые нынче «вопросы» очень удобны для того, чтобы при их содействии узнавать человека, даже
ни разу не посоливши
с ним хлеба.
— Да, да, ты верно его определяешь; но эти господа испанские дворяне самый опасный народ: у них есть дырявые плащи, в которых им все нипочем —
ни холод,
ни голод. А ты
с ним, я знаю, непременно столкнешься, тем более,
что он влюблен в Ларису.
Иосаф Платонович сорвался
с кровати, быстро бросился к окну и высунулся наружу.
Ни на террасе,
ни на балконе никого не было, но ему показалось,
что влево, в садовой калитке, в это мгновение мелькнул и исчез клочок светло-зеленого полосатого платья. Нет, Иосафу Платоновичу это не показалось: он это действительно видел, но только видел сбоку,
с той стороны, куда не глядел, и видел смутно, неясно, почти как во сне, потому
что сон еще взаправду не успел и рассеяться.
К этому времени гордановской жизни относится приобретение им себе расположения Глафиры Агатовой,
чему он не придавал большой цены, и потом потеря ее,
с чем он едва справился, наделав предварительно несколько глупостей, не отвечавших
ни его намерениям,
ни его планам,
ни тем принципам, которые он вырабатывал для себя и внушал другим.
Ванскок
ни на минуту не подумала,
что это шутка: она серьезно взяла кошку за горло, но не совладела
ни с нею,
ни с собою: кошка ее оцарапала и убежала.
Возмутительное вольномыслие это имело ужасные последствия: так, красивая армянка Пасиянсова, наслушавшись таких суждений,
ни с того,
ни с сего вдруг приходит раз и объявляет,
что она вышла замуж.
Не признающей брака Казимире вдруг стала угрожать родительская власть, и потому, когда Казимира сказала: «Князь, сделайте дружбу, женитесь на мне и дайте мне свободу», — князь не задумался
ни на одну минуту, а Казимира Швернотская сделалась княгиней Казимирой Антоновной Вахтерминской,
что уже само по себе нечто значило, но если к этому прибавить красоту, ум, расчетливость, бесстыдство, ловкость и наглость,
с которою Казимира на первых же порах сумела истребовать
с князя обязательство на значительное годовое содержание и вексель во сто тысяч, «за то, чтобы жить, не марая его имени», то, конечно, надо сказать,
что княгиня устроилась недурно.
Поверьте,
что все это гиль, все гиль,
с которою пропадешь
ни за грош.
Он говорил ему, как надо приспособиться, чтобы допекать их, так чтобы они чувствовали; но как
ни осторожно Горданов подходил
с своими указаниями к Висленеву, последнего все-таки неприятно задевало,
что его учат, и он даже по поводу указаний Горданова на их вкус и права отвечал...
— Я знаю, и мне для меня от вас пока ничего не нужно. Но план мой верен: вы знаете,
что я служил в западном крае и, кажется, служил не дурно: я получал больше двух тысяч содержания,
чего с меня, одинокого человека, было, конечно, весьма довольно; ужиться я по моему характеру могу решительно со всяким начальством, каких бы воззрений и систем оно
ни держалось.
Но как бы кому
ни казалась эта история, важнейший смысл ее для Висленева был тот,
что его женили и женили настоящим, крепким манером, после
чего он имел полную возможность доказать справедливость слов,
что «жена не рукавица и ее
с белой ручки не стряхнешь, да за пояс не заткнешь».
В таких положениях все благородные и безрасчетливые люди бывают очень уступчивы и щедры на обязательства, и Иосаф Платонович, не возразив
ни одного слова против бесчестного требования
с него денег на содержание многочисленного чужого семейства, гордо отвечал,
что он теперь, к сожалению, не может произвесть всего этого, по правде сказать, неожиданного платежа, но
что он готов признать долг и подписать обязательство.
— Ты больше ничего как сумасшедший,
с которым нельзя
ни о
чем рассуждать.
— Господа! — сказал он им, — то,
что со мною сделалось, превыше всякого описания, но я не дурак, и знаю,
что с воза упало, то пропало.
Ни один миллионер не махал так равнодушно рукой на свою потерю, как махнул я на свое разорение, но прошу вас, помогите мне, сделайте милость, стать опять на ноги. Я сделал инвентарь моему имуществу — все вздор!
Он не самообольщался: он знал свое положение прекрасно и понимал,
что его, сильного и умом и волей Горданова, каждую минуту скаредная тварь вроде Кишенского может потянуть как воробья, привязанного за ногу, и он ревниво спешил оборвать этот силок во
что бы то
ни стало, хоть бы пришлось содрать мясо
с костей и вывернуть суставы.
Письмо начиналось товарищеским вступлением, затем развивалось полушуточным сравнением индивидуального характера Подозерова
с коллективным характером России, которая везде хочет, чтобы признали благородство ее поведения, забывая,
что в наш век надо заставлять знать себя; далее в ответе Акатова мельком говорилось о неблагодарности службы вообще «и хоть, мол, мне будто и везет, но это досталось такими-то трудами», а
что касается до ходатайства за просителя, то «конечно, Подозеров может не сомневаться в теплейшем к нему расположении, но, однако же, разумеется, и не может неволить товарища (то есть Акатова) к отступлению от его правила не предстательствовать нигде и
ни за кого из близких людей, в числе которых он всегда считает его, Подозерова».
— Ну, и
что же
с этим делать? Ты, Катя, чудиха, право: ведь она девушка, уж это такой народ неблагодарный: как их
ни люби, а придет пора, они не поцеремонятся и отшатнутся, но потом и опять вспомнят друзей.
Помилуй и сама посуди: жили мы все вместе, были друзья-приятели; годы целые прошли как мы иначе и не располагались,
что Лариса будет за Подозеровым, и весь город об этом говорил, и вдруг
ни с того,
ни с сего разрыв, и какой разрыв:
ни село,
ни пало и разошлись.
Скажу примером: если бы дело шло между мною и вами, я бы вам смело сказала о моих чувствах, как бы они
ни были глубоки, но я сказала бы это вам потому,
что в вас есть великодушие и прямая честь, потому
что вы не употребили бы потом мою искренность в орудие против меня, чтобы щеголять властью, которую дало вам мое сердце; но
с другим человеком, например
с Иосафом Платоновичем, я никогда бы не была так прямодушна, как бы я его
ни любила.
— Ну да, ну да! — утвердила Форова. —
Ни слова ей… А я пришла вам сказать,
что мне из окна показалось, будто рубежом едут два тюльбюри: это, конечно, Бодростина
с компанией и наша Лариса Платоновна
с ними.
—
С точки зрения дураков — это вздор, но
с моей точки это не вздор, — размышлял Горданов, — женщина, которая мне нравится, должна быть моею, потому
что без этого мне не будет хорошо. Но мне нужна и одна, и другая, я гонюсь за двумя зайцами и, по глупой пословице, я должен не поймать
ни одного. Но это вздор!
Какой это человек был по правилам и по характеру, вы скоро увидите, а имел он в ту пору состояние большое, а на плечах лет под пятьдесят, и был так дурен, так дурен собою,
что и рассказать нельзя: маленький, толстый, голова как пивной котел, седой
с рыжиною, глаза как у кролика, и рябь от оспы до того,
что даже
ни усы,
ни бакенбарды у него совсем не росли, а так только щетинка между желтых рябин кое-где торчала; простые женщины-крестьянки и те его ужасались…
Родители, разумеется, страшно перепугались, не сделала бы она
чего с собою, да и от Поталеева этого нельзя было скрыть, он сам отгадал в
чем дело и, надо отдать ему честь, не похвалил их, он прямо сказал им,
что ни в каком случае не хочет, чтобы девушку неволили идти за него замуж.
— А бис его знает! — и
с этим Спиридонов встал и, хлопнув по плечу Поталеева, проговорил: — а несте ли чли: «не пецытеся об утреннем, утреннее бо само о себе печется». Тс!
ни слова мне, я одного терпеть не могу, знаете
чего? Я терпеть не могу знать,
что я беден!
Он подошел к запертой двери,
с трудом ощупал замочную ручку и, пошевелив ее, назвал Глафиру, но собственный голос ему показался прегадким-гадким, надтреснутым и севшим, а из-за двери
ни гласа,
ни послушания. Глафира, очевидно, ушла далее, да и
чего ей ждать?
—
Что сделалось
с Гордановым! — сказала она, быстро подходя к Форовой. — Представь ты,
что он,
что ни слово, то старается всем сказать какую-нибудь дерзость!
Он рисовал мне картину бедствий и отчаяния семейств тех, кого губил Висленев, и эта картина во всем ее ужасе огненными чертами напечатлелась в душе моей; сердце мое преисполнилось сжимающей жалостью, какой я никогда
ни к кому не ощущала до этой минуты, жалостью, пред которою я сама и собственная жизнь моя не стоили в моих глазах никакого внимания, и жажда дела, жажда спасения этих людей заклокотала в душе моей
с такою силой,
что я целые сутки не могла иметь никаких других дум, кроме одной: спасти людей ради их самих, ради тех, кому они дороги, и ради его, совесть которого когда-нибудь будет пробуждена к тяжелому ответу.
— Как был убит Подозеров и…
что это такое, — заговорила, кряхтя и
с остановками, Форова, — я этого не знаю…
Ни от кого нельзя… добиться толку.
Дорогой никто из них не говорил друг
с другом
ни о
чем, но, переехав брод, Катерина Астафьевна вдруг вскрикнула благим матом и потянулась вбок
с тележки.
Он, во-первых, не видел в эту минуту никакой надобности делиться
чем бы то
ни было
с Висленевым, а во-вторых, ему было и недосужно.
— Ну, вот выдумай еще теперь беспокойное воображение! Все что-нибудь виновато, только не она сама! А я вам доложу-с одно, дорогая моя Александра Ивановна,
что как вы этого
ни называйте, — каприз ли это или по-новому беспокойное воображение, а
с этим жить нельзя!
Катерина Астафьевна бросалась то на огород, то за ворота, крича: «Ах, господи, ах, Николай угодник,
что делать?» Синтянина же, решив взять
ни на
что несмотря больного к себе, побежала в кухню искать слугу Подозерова, а когда обе эти женщины снова столкнулись друг
с другом, вбегая на крыльцо, вопрос уже был решен без всякого их участия.
— Да я к Евангелу в гости иду и за новым журналом зашел, а больше
ни за
чем: я ругаться
с тобою не хочу.
Майор отвечал ей тем же, и хотя они друг
с другом
ни о
чем не условливались и в любви друг другу не объяснялись, но когда майор стал, к концу кампании, на ноги, они
с Катериной Астафьевной очутились вместе, сначала под обозною фурой, потом в татарской мазанке, потом на постоялом дворе, а там уже так и закочевали вдвоем по городам и городишкам, куда гоняла майора служба, до тех пор, пока он, наконец, вылетел из этой службы по поводу той же Катерины Астафьевны.
— Нет-с; это ее надо за это уважать: скудельный сосуд, а совладала
с собою, и все для меня!.. А вот и она, Паинька, а
что же, душка, водочки-то? — вопросил он входящую жену, увидев,
что на подносе, который она несла, не было
ни графина,
ни рюмки.
Она понимала,
что как
ни очаровался ею Бодростин и как заботливо
ни станет она охранять это очарование, старик все-таки не поставит ради ее на карту все свое положение, и недалеко время, когда серым лошадям станет нечего есть и нечем будет платить за роскошный ложемент, и не на
что станет жить бедному скрипачу, изгнанному из квартиры княгини и удостоивавшемуся от нее ласки и утешения в уютных двух комнатках, нанятых им отдельно vis-а-vis [напротив {франц.).]
с квартирой Казимиры.
Это, разумеется, было очень неприятно и само по себе, потому
что добрый и любящий Жозеф ожидал совсем не такого свидания, но сюда примешивалась еще другая гадость: Глафира пригласила его налету ехать за нею в Прагу,
что Жозеф, конечно, охотно бы и исполнил, если б у него были деньги, или была, по крайней мере, наглость попросить их тут же у Глафиры; но как у Иосафа Платоновича не было
ни того,
ни другого, то он не мог выехать, и вместо того, чтобы лететь в Прагу
с следующим поездом, как желало его влюбленное сердце, он должен был еще завести
с Глафирой Васильевной переписку о займе трехсот гульденов.
Висленев, не желая продолжать этого разговора, отвечал,
что в его положении ничего подобного нет, да и быть не может, как по характеру госпожи Бодростиной, так особенно по его личному характеру, о котором он отозвался
с большим почтением, как о характере, не допускающем
ни малейшей приниженности.
Благочестивый Устин говорил о браке, как об учреждении божественном в смысле союза любви, и отрицал его значение гражданское, — выводом из всего этого выходило отрицание брака
с достоверным ручательством,
что в высших областях нет никаких положений
ни о каком браке, в полном смысле этого понятия, и
что потому понятия эти суетны, вздорны и не стоят внимания.
— Нет-с, извините меня. Это не я зол, а скорее другие злы, — отвечал он запальчиво и развил,
что если в России все таким образом пойдет, то это непременно кончится
ни больше,
ни меньше как тем,
что оттуда все мужчины убегут в Англию или в Германию, и над Невой и Волгой разовьется царство амазонок.
Воодушевившейся, расчетливой Бодростиной и в ум не приходило в эту минуту,
что поучение ее о простоте, нападающей на мудрецов, может быть
ни для кого не имеет столько подходящего значения, как для нее самой,
с которой не спускает очей своего мщения униженный и оскорбленный и в жизни никогда не прощавший
ни одной своей обиды генерал Синтянин.
Признав волей-неволей несомненные преимущества своей жены, Грегуар не входил
с ней
ни в какую борьбу и даже был очень рад,
что она вся предалась воспитанию сына,
с которым ему не было
ни времени,
ни охоты заниматься.
— Это я знаю-с, — ответил генерал, не прерывая
ни на минуту чтения и подписывания бумаг. —
Что же далее?