Неточные совпадения
— И хорошо
еще, если он глубоко, искренно верил тому, что гибель тех, кого губил он, нужна, а если же к тому он искренно не верил в то, что делал…
Нет,
нет! не дай мне видеть тебя за ним, — вскричал он, вскочив и делая шаг назад. —
Нет, я отрекусь от тебя, и если Бог покинет меня силою терпенья, то… я ведь
еще про всякий случай врач и своею собственною рукой выпишу pro me acidum borussicum. [для себя прусскую кислоту (лат.).]
— То-то и есть, но нечего же и головы вешать. С азбуки нам уже начинать поздно, служба только на кусок хлеба дает, а люди на наших глазах миллионы составляют; и дураков, надо уповать,
еще и на наш век хватит. Бабы-то наши вон раньше нас за ум взялись, и посмотри-ко ты, например, теперь на Бодростину… Та ли это Бодростина, что была Глаша Акатова, которая, в дни нашей глупости, с нами ради принципа питалась снятым молоком?
Нет! это не та!
— Я дам тебе план и инструкции как действовать, а самому мне нужно будет тем временем остаться здесь. А
еще прежде того, есть у тебя деньги или
нет?
— Почему
нет? твоя сестра и генеральша разве не обе одинаково прекрасны? Здесь больше силы, — она дольше проскачет, — сказал он, показывая головкою тросточки на взнузданного бурого коня, — а здесь из очей пламя бьет, из ноздрей дым валит. Прощай, — добавил он, зевнув. — Да вот
еще что. Генерал-то Синтянин, я слышал, говорил тебе за ужином, что он едет для каких-то внушений в стороне, где мое имение, — вот тебе хорошо бы с ним примазаться! Обдумай-ко это!
«Да, да, да, — мысленно проговорил себе Иосаф Платонович, остановившись на минуту пред темными стеклами балконной двери. — Да, и Бодростина, и Горданов, это все свойственники… Свойство и дружество!..
Нет, друзья и вправду, видно, хуже врагов. Ну, да
еще посмотрим, кто кого? Старые охотники говорят, что в отчаянную минуту и заяц кусается, а я хоть и загнан, но
еще не заяц».
— Весь я истормошился и изнемог, — говорил он себе. — Здесь как будто легче немного, в отцовском доме, но надолго ли?.. Надолго ли они не будут знать, что я из себя сделал?.. Кто я и что я?.. Надо, надо спасаться! Дни ужасно быстро бегут, сбежали безвестно куда целые годы, перевалило за полдень, а я
еще не доиграл ни одной…
нет, нужна решимость… квит или двойной куш!
«Сестра не спит
еще, — подумал Висленев. — Бедняжка!.. Славная она, кажется, девушка… только никакого в ней направления
нет… а вправду, черт возьми, и нужно ли женщинам направление? Правила, я думаю, нужнее. Это так и было: прежде ценили в женщинах хорошие правила, а нынче направление… мне, по правде сказать, в этом случае старина гораздо больше нравится. Правила, это нечто твердое, верное, само себя берегущее и само за себя ответствуюшее, а направление… это: день мой — век мой.
Иосаф Платонович сорвался с кровати, быстро бросился к окну и высунулся наружу. Ни на террасе, ни на балконе никого не было, но ему показалось, что влево, в садовой калитке, в это мгновение мелькнул и исчез клочок светло-зеленого полосатого платья.
Нет, Иосафу Платоновичу это не показалось: он это действительно видел, но только видел сбоку, с той стороны, куда не глядел, и видел смутно, неясно, почти как во сне, потому что сон
еще взаправду не успел и рассеяться.
— А попасться с ними
еще легче.
Нет, милая девица, я и вам на это своего благословения не даю.
—
Нет; с вами, я вижу, надо торговаться по-жидовски, а это не в моей натуре: я лишнего не запрашивал и
еще сразу вам пятьсот рублей уступил.
— Я не могу этого не достигнуть, Висленев! Я тебе говорю, что план мой это нечто совсем гениальное, — он прост, как я не знаю что, и между тем он никому до сих пор
еще не пришел в голову и, вероятно, никому не придет; но во всяком случае: на грех мастера
нет, и потому надо спешить.
— Пара!
Нет, жена твоя
еще лучше, с ней бы
еще можно ладить.
— Ну, хорошо; но только
еще одно слово. Ну, а если к тебе не умный человек пристанет с этим вопросом и вот, подобно мне, не будет отставать, пока ты ему не скажешь, что у тебя за принцип, ну скажи, голубчик, что ты на это скажешь? Я от тебя не отстану, скажи: какой у нас теперь принцип? Его
нет?
—
Нет; я нимало не пострадал, — отвечал спокойно Горданов. — Я получил все, кое-что
еще призанял, и теперь арсенал мой в порядке, и я открываю действия и беру тебя, если хочешь, в помощники.
— Неужто же так будет вечно?
Нет,
еще одно последнее сказанье, и я начну новую летопись. Я хочу и я буду любима!
—
Нет,
нет, тогда «все раскуют мечи на орала и копья на серпы».
Нет, это не пришло
еще.
—
Нет! — закричал он, —
нет, вы ее так обижали, что вам с нею не нужно прощаться! — и схватил крышу и хотел закрыть гроб, а крыша сделалась так легка, как будто ее кто-нибудь
еще другой нес впереди, и сама упала на гроб, и мой приятель Саша Спиридонов видел, что Испанский Дворянин вскочил и сел на крыше гроба.
—
Нет; только просил: «умилосердися, уйди!» Благодарю, подайте вон
еще Висленеву, он, вижу, хочет кушать, — докончила она обращением к старому, седому лакею, державшему пред ней массивное блюдо с приготовленною под майонезом рыбой.
«Все
еще не везет, — размышлял он. — Вот думал здесь повезет, ан не везет. Не стар же
еще я в самом деле! А? Конечно, не стар…
Нет, это все коммунки, коммунки проклятые делают: наболтаешься там со стрижеными, вот за длинноволосых и взяться не умеешь! Надо вот что… надо повторить жизнь… Начну-ка я старинные романы читать, а то в самом деле у меня такие манеры, что даже неловко».
— И я хотел тебя видеть… я не мог отказать себе в этом… Дай же, дай мне и другую твою ручку! — шептал он, хватая другую, руку Лары и целуя их обе вместе. —
Нет, ты так прекрасна, ты так несказанно хороша, что я буду рад умереть за тебя! Не рвись же, не вырывайся… Дай наглядеться… теперь… вся в белом, ты
еще чудесней… и… кляни и презирай меня, но я не в силах овладеть собой: я раб твой, я… ранен насмерть… мне все равно теперь!
— Не говорите: переходы в этих случаях ужасно нехороши: от ходьбы ноги слабеют и руки трясутся и в глазу
нет верности. И
еще я вам вот что хотел сказать… это, разумеется, может быть, и не нужно, да я даже и уверен, что это не нужно, но про всякий случай…
—
Нет; тут вокруг нас гнездятся какие-то чары, — думала она засыпая. — В мою жизнь… мешается кто-то такой, про кого не снилось земным мудрецам… или я мешаюсь в уме! О, ангел мой! О, страдалица Флора! молись за меня! Зачем
еще мне жить… жить хочется!
«Какая мерзость! Нет-с; какая неслыханная мерзость! — думал он. — Какая каторжная, наглая смелость и какой расчет! Он шел убить человека при двух свидетелях и не боялся, да и нечего ему было бояться. Чем я докажу, что он убил его как злодей, а не по правилам дуэли? Да первый же Висленев скажет, что я вру! А к этому же всему
еще эта чертова ложь, будто я с Евангелом возмущал его крестьян. Какой я свидетель? Мне никто не поверит!»
—
Нет, я и другое
еще скажу.
— Да отчего ж
нет? Ты молода, ему тридцать пять лет, а мужу твоему дважды тридцать пять, да
еще не с хвостиком ли? Иван Демьянович умрет, а ты за Андрюшу замуж выйдешь. Вот и весь сказ. — Не желаешь, чтобы так было?
«Боже, боже! — думал он, припоминая цецарку и ее цыплят. — Когда мы приехали сюда с Северной железной дороги и я вошел к привратнице спросить:
нет ли здесь помещения, меня встретила вот эта самая пестрая курочка и она тогда сама мне казалась небольшим цыпленочком, и вот она уже нанесла яиц и выводит своих детей, а… меня тоже все
еще водят и водят, и не ведаю я, зачем я хожу…»
— И то
нет; я вовсе не то хотел сказать, а я хотел бы, кроме всего этого,
еще где-нибудь разразиться против материализма жестокою статьей и поставить свое имя в числе его ярых врагов.
—
Нет, именно потому-то мне и должно ехать, — отвечала Глафира и, выдвинув мизинцем из кучи не убранных
еще со стола бумаг листок, проговорила...
—
Нет; только одну минуточку;
еще одну только минуточку не зажигайте, а потом можно.
—
Нет, право, право, я это без лести говорю, вы удивительно умеете владеть словом: ради бога, съездите вы к ней, пусть это будет
еще одна последняя проба; поговорите, упросите ее как-нибудь кончить, и потом где бы нибудь мы с вами увидались.
—
Нет,
нет, сейчас, сию минуту: я хочу непременно сейчас это начать, чтоб
еще как-нибудь не передумать. Ведь ты меня не обманешь: ты отдашь мне мою расписку?
После этого добиваться было нечего, и дамы простились, но Синтянина, выехав от Бодростиной, не поехала домой, а повернула в город, с намерением послать немедленно депешу Форовой. Но тут ее осветила
еще одна мысль: не скрывается ли Лара у самого Горданова, и
нет ли во всем этом просто-напросто игры в жмурки… Из-за чего же тогда она встревожит Петербург и расшевелит больные раны Форовой и Подозерова?
— Недолго! нет-с, он так привык жить, что, пожалуй,
еще десять лет протянет.
При деле нужны были немалые распорядки, и потому Сухой Мартын, видя, что Ковза-кузнец уже с ног сбился, а в Памфилке-дурачке
нет ему никакой помощи, взял себе
еще двух положайников, десятского Дербака да захожего ружейного слесаря, который называл себя без имени Ермолаичем, — человека, всех удивлявшего своим досужеством.
В последней толпе было много и старух, и небольших девочек, взрослые же девки и все молодые женщины оставались
еще на селе, но не для того, чтобы бездействовать, —
нет, совсем напротив: им тоже была важная работа, и, для наблюдения строя над ними, Сухим Мартыном была поставлена своя особая главариха, старая вдова Мавра, с красными змеиными глазами без век и без ресниц, а в подмогу ей даны две положницы: здоровенная русая девка Евдоха, с косой до самых ног, да бойкая гулевая солдатка Веретеница.
— Будет
еще, божьи детки, будет. Сейчас нетути, а потом и будет: видите, греет, курит, а станут дуть, огня
нет. Поры значит
нет, а придет пора, будет.
Он
еще так недавно жил и действовал, что в умах никак не укладывалась мысль, что его уже
нет.
— Черт знает что такое! Преступление сделано, и сейчас уже идут и глупости, и ошибки. И какие
еще ошибки? Там я позабыл нож, которым оцарапал руку… И этот укол может быть трупный. Тьфу, сто дьяволов!.. И лаписа
нет, и прижечь нечем… Скорей в город!
— Это ничего
нет легче, особенно в эту пору, а тут
еще и покоя
нет.
Чем скорее ими будет это сделано, тем скорее я буду утешен за могилой и успокоен, что я не всю ее жизнь погубил и что она будет
еще хоть сколько-нибудь счастлива прежде, чем мы встретимся там, где
нет ни жен, ни мужей, и где я хочу быть прощен от нее во всем., что сделал ей злого.