Неточные совпадения
— Закон!.. Вы правы, ваше превосходительство, закон не предусматривает, но и в Англии не отменен закон, дозволяющий
мужу продать неверную жену, а у нас зато
есть учреждения, которые всегда доставляли защиту женщине, не стесняясь законом.
— Выйдя замуж за Михаила Андреевича, — продолжала Бодростина, — я надеялась на первых же порах, через год или два,
быть чем-нибудь обеспеченною настолько, чтобы покончить мою муку, уехать куда-нибудь и жить, как я хочу… и я во всем этом непременно бы успела, но я еще
была глупа и, несмотря на все проделанные со мною штуки, верила в любовь… хотела жить не для себя… я тогда еще слишком интересовалась тобой… я искала тебя везде и повсюду: мой
муж с первого же дня нашей свадьбы
был в положении молодого козла, у которого чешется лоб, и лоб у него чесался недаром: я тебя отыскала.
Это
было с твоей стороны чрезвычайно пошло, потому что должен же ты
был понимать, что я не могла же не
быть женой своего
мужа, с которым я только что обвенчалась; но… я
была еще глупее тебя: мне это казалось увлекательным… я любила видеть, как ты меня ревнуешь, как ты, снявши с себя голову, плачешь по своим волосам.
Я
была женщина: ваша школа не могла меня вышколить как собачку, и это меня погубило; взбешенный ревностью, ты оскорбил моего
мужа, который пред тобой ни в чем не виноват, который старее тебя на полстолетия и который даже старался и умел
быть тебе полезным.
Я могла выдать только одно, что они дуры, но это и без того всем известно; а она, благодаря тебе, выдала мою тайну — прислала
мужу мои собственноручные письма к тебе, против которых мне, разумеется, говорить
было нечего, а осталось или гордо удалиться, или… смириться и взяться за неветшающее женское орудие — за слезы и моления.
—
Быть может; а Кюлевейн, это… кавалерист, родной племянник моего
мужа, — оратор, агроном и мот, приехавший сюда подсиживать дядюшкину кончину; и вот тебе мое положение: или я все могу потерять так, или я все могу потерять иначе.
— Моему
мужу. Он сначала
будет вредить тебе, а потом, когда увидит, что мы с тобой враги, он станет тебя защищать, а ты опровергнешь все своим прекрасным образом мыслей: и в тебя начнут влюбляться.
— И прекрасно, — продолжала она, застегивая частые петли шинели. — Держись же хорошенько, и если ты не сделаешь ошибки, то ты
будешь владеть моим
мужем вполне, а потом… обстоятельства покажут, что делать. Вообще заставь только, чтоб от тебя здесь приходили в восторг, в восхищение, в ужас, и когда вода
будет возмущена…
Видеться мы с тобой и не
будем, пока приедет мой
муж: рисковать из-за свиданий непростительно.
— Ага! загорелась орифлама! — проговорил он, почесав себе шею, и, взяв на столе листочек бумаги, написал: «Дела должны идти хорошо. Проси мне у Тихона Ларионовича льготы всего два месяца: через два месяца я
буду богат и тогда я ваш. Занятые у тебя триста рублей посылаю в особом конверте завтра.
Муж твой пока еще служит и его надо поберечь».
Наконец дошло до того, что сама Алина Фигурина, недавно яростно мстившая Бодростиной за ее замужество пересылкой ее
мужу писем Глафиры к Горданову, уже относилась к браку Пасиянсовой с возмущавшим Ванскок равнодушием. Это
был просто омут, раж, умопомрачение. Даже белокурая, голубоглазая Геба коммун, Данка Бурдымовская, тоже объявилась замужем, и все это опять неожиданно, и все это опять нечаянно, негаданно и недуманно.
— Пожалуйста,
будьте покойны: будемте говорить о цене, а товар я вам сдам честно. Десять тысяч рублей за
мужа, молодого, благовоспитанного, честного, глупого, либерального и такого покладистого, что из него хоть веревки вей, это, по чести сказать, не дорого. Берете вы или нет? Дешевле я не уступлю, а вы другого такого не найдете.
Долго воспоминая свадьбу Висленева, священник, покусывая концы своей бороды, качал в недоумении головой и, вздыхая, говорил: «все хорошо, если это так пройдет», но веселый дьякон и смешливый дьячок, как люди более легкомысленные, забавлялись насчет несчастного Висленева: дьякон говорил, что он при этом браке только вполне уразумел, что «тайна сия велика
есть», а дьячок рассказывал, что его чуть Бог сохранил, что он не расхохотался, возглашая в конце Апостола: «а жена да боится своего
мужа».
Будучи перевенчан с Алиной, но не
быв никогда ее
мужем, он действительно усерднее всякого родного отца хлопотал об усыновлении себе ее двух старших детей и, наконец, выхлопотал это при посредстве связей брата Алины и Кишенского; он присутствовал с веселым и открытым лицом на крестинах двух других детей, которых щедрая природа послала Алине после ее бракосочетания, и видел, как эти милые крошки
были вписаны на его имя в приходские метрические книги; он свидетельствовал под присягой о сумасшествии старика Фигурина и отвез его в сумасшедший дом, где потом через месяц один распоряжался бедными похоронами этого старца; он потом завел по доверенности и приказанию жены тяжбу с ее братом и немало содействовал увеличению ее доли наследства при законном разделе неуворованной части богатства старого Фигурина; он исполнял все, подчинялся всему, и все это каждый раз в надежде получить в свои руки свое произведение, и все в надежде суетной и тщетной, потому что обещания возврата никогда не исполнялись, и жена Висленева, всякий раз по исполнении Иосафом Платоновичем одной службы, как сказочная царевна Ивану-дурачку, заказывала ему новую, и так он служил ей и ее детям верой и правдой, кряхтел, лысел, жался и все страстнее ждал великой и вожделенной минуты воздаяния; но она, увы, не приходила.
— Нет, нет, нет! Бога ради и не думай рассказывать! Я знаю одно, что между
мужем и женой никаких посредников
быть не должно, и ни в чьи семейные тайны не мешаюсь.
Живешь ты с женой в одном доме, ты законный, в церкви венчанный
муж, и стало
быть и законный отец, и все требования от тебя на содержание семейства и на похороны вполне правильны, и суд рассудит тебя точно так же, как я тебя рассудил.
Будь это во Франции, или в Англии, это
было бы иное дело: там замужняя женщина вся твоя; она принадлежит
мужу с телом, с душой и, что всего важнее, с состоянием, а наши законы, ты знаешь, тянут в этом случае на бабью сторону: у нас что твое, то ее, потому что ты, как
муж, обязан содержать семью, а что ее, то не твое, не хочет делиться, так и не поделится, и ничего с нее не возьмешь.
Не хочу
быть «Алинкиным
мужем»!
Штука в самом деле
была преинтересная: Ципри-Кипри закупила у Данкиного
мужа на сроки двадцать каких-то акций, употребив на это весь капитал, нажитый ею с
мужем от своего увеселительного заведения.
Данка уговорила Ципри-Кипри доплатить, без ведома
мужа, всю убыточную разницу с тем, что после, когда таким образом
будет доказана честность и стойкость Ципри-Кипри, Данка склонит своего
мужа оказать еще больший кредит самой Ципри-Кипри, и тогда Данка сама пойдет с нею в желаемую компанию, и они сами, две женщины, поведут дело без
мужей и, заручившись сугубым кредитом, наконец обманут
мужа Данки.
— В городе душно, и Тихон Ларионыч не захотел оставаться, — сказала она, идучи под руку с
мужем, — но я нарочно упросила сюда приехать Горданова: они
будут заняты, а мы можем удалиться в парк и
быть совершенно свободны от его докуки.
— Катя, — сказала она, — ты сердишься понапрасну, и когда ты одумаешься, ты увидишь, что ты
была очень не права и предо мной, и пред твоим
мужем.
— Женскими! Вы
будете ее
мужем по ее желанию, если только вы этого хотите.
Она мечтала о
муже, вполне добром и честном: она мечтала, как бы ей
было приятно осчастливить такого человека, скрыв и забыв прошлое.
Добыть большие деньги Горданов давно знал каким образом: дело это стояло за сорока тысячами, которые нужны
были для расчета с долгами и начала миллионной операции; надо
было только освободить от
мужа Бодростину и жениться на ней, но из этих двух дел последнее несомненно устраивалось само собою, как только устроилось бы первое.
Могла настать минута разочарования, а Горданов
был дальнозорок; он хотел, чтобы Лариса
была неотделима от него нигде, ни при каких обстоятельствах, не исключая даже тех, при которых закон освобождает жену от следования за
мужем.
Помимо ленивого и тупого брата и его злой жены, с их малоумным и злым потомством, и сестры с ее пьяным
мужем и золотушными детьми, у Водопьянова
был кучер, нигде нетерпимый пьяница, кухарка, забитая
мужем, идиотка, комнатный мальчик-калека, у которого ноги стояли иксом в разные стороны: все это придавало всему дому характер какого-то нестроения.
Она
была богата, молода, и год как овдовела после мужа-старика, которому ее продали ради выгод и который безумно ревновал ее ко всем.
Отец Спиридонова должен
был выслать даже чтеца, потому что в смежной комнате собрались родные первого
мужа покойной и укоряли Спиридонова в присвоении себе принадлежащих им достатков.
Так прошел год, два и три: Летушка выросла, выровнялась и расцвела, а
муж ее подувял: в наружности его и в одежде, во всем уже виден
был пьяница.
Но вдруг Лета заподозрела, что Рупышев ее
мужа нарочно
спаивает, потому что Спиридонов уж до того стал
пить, что начал себя забывать, и раз приходит при всех в почтовую контору к почтмейстеру и просит: «У меня, — говорит, — сердце очень болит, пропишите мне какую-нибудь микстуру».
«
Было время, — написала она, — что вы мне нравились, и я способна
была увлечься вами, а увлечениям моим я не знаю меры, но вы не умели уважать благороднейшего моего
мужа, и я никогда не пойду за вас.
Я же, хотя тоже
была против принципов Бодростиной, когда она выходила замуж, но как теперь это все уже переменилось и все наши, кроме Ванскок, выходят за разных
мужей замуж, то я более против Глафиры Бодростиной ничего не имею, и вы ей это скажите; но писать ей сама не хочу, потому что не знаю ее адреса, и как она на меня зла и знает мою руку, то может не распечатать, а вы как служите, то я пишу вам по роду вашей службы.
Предупредите Глафиру, что ей грозит большая опасность, что
муж ее очень легко может потерять все, и она
будет ни с чем, — я это знаю наверное, потому что немножко понимаю по-польски и подслушала, как Казимира сказала это своему bien aimé, что она этого господина Бодростина разорит, и они это исполнят, потому что этот bien aimé самый главный зачинщик в этом деле водоснабжения, но все они, Кишенский и Алинка, и Казимира, всех нас от себя отсунули и делают все страшные подлости одни сами, все только жиды да поляки, которым в России лафа.
— Я надеюсь, господа, — сказала она, — что так как дело это случилось между своими, то сору за дверь некому
будет выносить, потому что я отнюдь не хочу, чтоб об этом узнал мой
муж.
Я отдала
мужу моему все, что могла отдать того, чего у меня для него не
было: я всегда
была верна ему, всегда заботилась о доме, о его дочери и его собственном покое, но я никогда не любила его и, к сожалению, я не всегда могла скрыть это.
Желание окончить с моим существованием минутами
было во мне так сильно, что я даже рада
была бы смерти, и потому, когда
муж хотел убить меня, я, не укрощая его бешенства, скрестила на груди руки и стала пред пистолетом, который он взял в своем азарте.
Я
была бы почти счастлива, совершая долг свой, если бы… я могла уважать моего
мужа.
Затем обязательства верности моему
мужу я несу и, конечно, донесу до гроба ненарушимыми, хотя судьбе
было угодно и здесь послать мне тяжкое испытание: я встретила человека, достойного самой нежной привязанности и… против всех моих усилий, я давно люблю его.
Все нарушение обета, данного мною моему
мужу, заключается в одном, и я этого не скрою: во мне… с той роковой поры, как я люблю… живет неодолимое упование, что этот человек
будет мой, а я его…
И затем Глафира Васильевна, не касаясь никаких воспоминаний о том, что
было в покинутом захолустье, не особенно сухим, но серьезным и деловым тоном заговорила с Гордановым о том, что он должен совершить в Петербурге в качестве ее агента при ее
муже.
— Фета; но не в этом дело, а говори мне прямо, кто и что может мешать тебе выйти за меня замуж, когда не
будет твоего
мужа?
Предстоящие минуты очень интересовали его: он ждал от Глафиры «презренного металла» и… удостоверения, в какой мере сердце ее занято привязанностью к другому человеку: до того ли это дошло, что он, Горданов, ей уже совсем противен до судорог, или… она его еще может переносить, и он может надеяться
быть ее
мужем и обладателем как бодростинского состояния, так и красоты Ларисы.
— Нимало. Дитя непременно должно
быть отдано в Воспитательный дом, и непременно при посредстве моего
мужа.
— Нет, это верно, да что в самом деле нам себе врать: это так должно
быть. Я помню, что встарь говорили: красота без нравов — это приманка без удочки; так оно и
есть: подплывает карась, повертится да и уйдет, а там голец толкнется, пескарь губами пошлепает, пока разве какой шершавый ерш хапнет, да уж совсем слопает. Ларка… нет, эта Ларка роковая: твой
муж правду говорит, что ее, как калмыцкую лошадь, один калмык переупрямит. В ответ на это замечание послышался только тихий вздох.
— Ну бывает или не бывает, а на этот раз так не
будет! Клянусь богом,
мужем моим, всем на свете клянусь: этого не
будет! Подыми только его господь, а уж тогда я сама, я все ему открою, и он ее бросит.
— Да отчего ж нет? Ты молода, ему тридцать пять лет, а
мужу твоему дважды тридцать пять, да еще не с хвостиком ли? Иван Демьянович умрет, а ты за Андрюшу замуж выйдешь. Вот и весь сказ. — Не желаешь, чтобы так
было?
Лара не ревновала к ней
мужа, но она боялась не совладеть с нею, а к тому же после венчания Лариса начала думать: не напрасно ли она поторопилась, что, может
быть, лучше
было бы… уехать куда-нибудь, вместо того, чтобы выходить замуж.
Попадья говорила все это с самым серьезным и сосредоточенным видом и с глубочайшею заботливостью о Катерине Астафьевне. Ее не развлекал ни веселый смех
мужа, наблюдавшего трагикомическое положение Форова, ни удивление самого майора, который
был поражен простотой и оригинальностью приведенного ею довода в пользу брака, и наконец, отерев салфеткой усы и подойдя к попадье, попросил у нее ручку.
Обряд
был кончен, и Евангел первый поздравил майора и Катерину Астафьевну
мужем и женой.