Неточные совпадения
— Мама, дружок мой, не спрашивай меня об этом, это, может быть, в самом деле все пустяки, которые я преувеличиваю; но
их… как тебе, мама, выразить, не
знаю.
Он хочет любить то, чего любить не может,
он верит тем,
кому не доверяет;
он слушается всех и никого… Родная! прости мне, что я тебя встревожила, и забудь о моей болтовне.
—
Знаю, что в
них сплошь и рядом нет ничего рокового. Неужто же вы можете ручаться, что не встреться дядя Филетер Иванович с вами,
он никогда не женился бы ни на
ком другом?
— Что? — крикнул Висленев. — А то, что она любит черт
знает кого, да и
его не любит.
— Нет, а ты не шути! — настойчиво сказал Горданов и, наклонясь к уху собеседника, прошептал: — я
знаю,
кто о тебе думает, и не самовольно обещаю тебе любовь такой женщины, пред которою у всякого зарябит в глазах. Это вот какая женщина, пред которою и сестра твоя, и твоя генеральша — померкнут как светляки при свете солнца, и которая… сумеет полюбить так… как сорок тысяч жен любить не могут! — заключил
он, быстро кинув руку Висленева.
Ворота двора были отворены, и Горданову с улицы были видны освещенные окна флигеля Ларисы, раскрытые и завешенные ажурными занавесками. Горданов, по рассказам Висленева,
знал, что
ему нужно идти не в большой дом, но все-таки затруднялся: сюда ли, в этот ли флигель
ему надлежало идти?
Он не велел экипажу въезжать внутрь двора, сошел у ворот и пошел пешком. Ни у ворот, ни на дворе не было никого. Из флигеля слышались голоса и на занавесках мелькали тени, но отнестись с вопросом было не к
кому.
— Весь я истормошился и изнемог, — говорил
он себе. — Здесь как будто легче немного, в отцовском доме, но надолго ли?.. Надолго ли
они не будут
знать, что я из себя сделал?..
Кто я и что я?.. Надо, надо спасаться! Дни ужасно быстро бегут, сбежали безвестно куда целые годы, перевалило за полдень, а я еще не доиграл ни одной… нет, нужна решимость… квит или двойной куш!
Висленев ушел к себе, заперся со всех сторон и, опуская штору в окне, подумал: «Ну, черт возьми совсем! Хорошо, что это еще так кончилось! Конечно, там мой нож за окном… Но, впрочем,
кто же
знает, что это мой нож?.. Да и если я не буду спать, то я на заре пойду и отыщу
его…»
Кишенский пошел строчить в трех разных газетах, трех противоположных направлений, из коих два, по мнению Ванскок, были безусловно «подлы».
Он стал богат; в год
его уже нельзя было
узнать, и
он не помог никому ни своею полицейскою службой, ни из своей кассы ссуд, а в печати, если
кому и помогал одною рукой, то другой зато еще злее вредил, но с
ним никто не прерывал никаких связей.
Письмо начиналось товарищеским вступлением, затем развивалось полушуточным сравнением индивидуального характера Подозерова с коллективным характером России, которая везде хочет, чтобы признали благородство ее поведения, забывая, что в наш век надо заставлять
знать себя; далее в ответе Акатова мельком говорилось о неблагодарности службы вообще «и хоть, мол, мне будто и везет, но это досталось такими-то трудами», а что касается до ходатайства за просителя, то «конечно, Подозеров может не сомневаться в теплейшем к
нему расположении, но, однако же, разумеется, и не может неволить товарища (то есть Акатова) к отступлению от
его правила не предстательствовать нигде и ни за
кого из близких людей, в числе которых
он всегда считает
его, Подозерова».
Тот сердце женщин
знает плохо,
Тот вовсе
их не мог понять,
Кто лишь мольбой и силой вздоха
Старался чувства
им внушать.
— Черт
его знает,
кто это мог сделать? — продолжал, оправдываясь, Висленев. — Мне кажется, я утром видел платье в саду… Не сестрино, а чье-то другое, зеленое платье. Портфель лежал на столе у самого окна, и я производил дознание…
— Даже жалею, что я с
ним когда-нибудь сходился Этот человек спокоен и скромен только по внешности; бросьте искру,
он и дымит и пламенеет: готов на укоризны целому обществу, зачем принимают того, зачем не так ласкают другого. Позвольте же наконец, милостивый государь, всякому самому про себя
знать,
кого ему как принимать в своем доме! Все люди грешны, и я сам грешен, так и меня не будут принимать. Да это надо инквизицию после этого установить! Общество должно исправлять людей, а не отлучать
их.
—
Кто знает? А как вы полагаете: возможно ли, чтобы щука выскочила сама из реки, вспрыгнула человеку в рот и задушила
его?
— Да, я этого особенно не хочу, а только напоминаю, — отвечал, крепко сжав
его руку, майор. Вы не смейтесь над этим, потому что…
кто знает, чего нельзя
узнать.
— Ну, вот же не убил, а только удивил и потешил. Вижу я, что
он вошел на висленевский двор, и я за
ним, и хап
его за полу: что, мол, вам здесь угодно? А
он… одним словом,
узнаешь,
кто это был?
Ты
знаешь,
кто ему ногу подставил, что
он полетел?
— Я-то понимаю. Я
знаю из-за чего вы сюда ударились. — При этих словах Кишенский побагровел от досады и молвил: — но вы не беспокойтесь,
кто бы вас ни защищал за ваши обещания открыть что-то важное, вы мне все-таки отдадите деньги, потому что вы
их должны.
Он уже давно потерял всякую надежду овладеть любовью Глафиры, «поддавшейся, по
его словам, новому тяготению на брак», и даже не верил, чтоб она когда-нибудь вступила с
ним и в брак, «потому что какая ей и этом выгода?» Но, размышлял
он далее:
кто знает, чем черт не шутит… по крайней мере в романах, над которыми я последнее время поработал, все говорят о женских капризах, а ее поведение по отношению ко мне странно…
—
Кто же, как не Висленев? Мы от
него сейчас можем
узнать, куда поехала Глафира Васильевна.
— Но как быть: через
кого в этом удостовериться? Ни муж, ни Форов не могут ехать к этому герою… Евангел… но
его даже грех просить об этом. И за что подвергать кого-нибудь из
них такому унижению? Да
они и не пойдут: мужчины мелочны, чтобы смирить себя до этого… Нечего раздумывать: я сама поеду к Горданову, сама все
узнаю! Решено: я должна к
нему ехать.
— Про это и попы не
знают, какое у нежити обличие, — отозвался на эти слова звонкоголосый мужичок и сейчас же сам заговорил, что у
них в селе есть образ пророка Сисания и при
нем списаны двенадцать сестер лихорадок, все как есть просто голыми бабами наружу выставлены, а рожи
им все повыпечены, потому что как
кто ставит пророку свечу, сейчас самым огнем бабу в морду ткнет, чтоб ее лица не значилось.
— Давно ли я
знал его? А
кто же
его давнее меня
знал? На моих руках вырос. Я
его в купели целовал и в гробу завтра поцелую: я дядькой
его был, и
его, и брата
его Тимофея Андреевича пестовал: такой же неблагодарный был, как и этот.
— А черт
его знает,
кто он такой, но во всяком случае
он не тот, за
кого себя выдает.
Он быстро проснулся,
узнал в чем дело и, взяв вдову за ее дрожащую руку, сказал: «О, будь покойна», — и затем твердым голосом крикнул: «Входите!
Кто там? Входите!»
«А, я
знаю,
кто ты: ты Светозар Водопьянов», — подумала в ответ
ему Глафира и с этим проснулась.
Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «
Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак).
Неточные совпадения
«Так ты женат! не
знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На
ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я
им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на
него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Но чаще занимали страсти // Умы пустынников моих. // Ушед от
их мятежной власти, // Онегин говорил об
них // С невольным вздохом сожаленья; // Блажен,
кто ведал
их волненья // И наконец от
них отстал; // Блаженней тот,
кто их не
знал, //
Кто охлаждал любовь — разлукой, // Вражду — злословием; порой // Зевал с друзьями и с женой, // Ревнивой не тревожась мукой, // И дедов верный капитал // Коварной двойке не вверял.
Как
он, она была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог
знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
О,
кто б немых ее страданий // В сей быстрый миг не прочитал! //
Кто прежней Тани, бедной Тани // Теперь в княгине б не
узнал! // В тоске безумных сожалений // К ее ногам упал Евгений; // Она вздрогнула и молчит // И на Онегина глядит // Без удивления, без гнева… //
Его больной, угасший взор, // Молящий вид, немой укор, // Ей внятно всё. Простая дева, // С мечтами, сердцем прежних дней, // Теперь опять воскресла в ней.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет //
Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно //
Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не
знаешь ты, //
Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да
кто ж она?» — «Жена моя».