— А Господь его ведает, батюшка. Проявился у нас жид какой-то; и отколе его принесло —
кто его знает? Вася, иди, сударик, к маме; кш, кш, поскудный!
— Оно точно; и мешок был большой: на две недели бы хватило. Да
кто его знает! Прореха, что ль, в нем произошла, а только как есть нету дроби… так, зарядов на десять осталось.
Неточные совпадения
Степушка не получал решительно никаких пособий, не состоял в родстве ни с
кем, никто не
знал о
его существовании.
— Теперь не берешь, а самому придется плохо — будешь брать. Душой не кривишь… эх, ты!
Знать, за святых все заступаешься!.. А Борьку Переходова забыл?..
Кто за
него хлопотал?
кто покровительство
ему оказывал? а?
— Не на твои ли деньги? ась? Ну, ну, хорошо, скажу
ему, скажу. Только не
знаю, — продолжал старик с недовольным лицом, — этот Гарпенченко, прости Господи, жила: векселя скупает, деньги в рост отдает, именья с молотка приобретает… И
кто его в нашу сторону занес? Ох, уж эти мне заезжие! Не скоро от
него толку добьешься; а впрочем, посмотрим.
— Поздно
узнал, — отвечал старик. — Да что!
кому как на роду написано. Не жилец был плотник Мартын, не жилец на земле: уж это так. Нет, уж какому человеку не жить на земле, того и солнышко не греет, как другого, и хлебушек тому не впрок, — словно что
его отзывает… Да; упокой Господь
его душу!
Ведь
он такой пес, собака, прости, Господи, мое прегрешенье,
знает, на
кого налечь.
Кто не
знал ни зависти, ни самолюбия,
кто бескорыстно жертвовал собою,
кто охотно подчинялся людям, не стоившим развязать ремень от сапог
его?..
Никто не
знал, откуда
он свалился к нам в уезд; поговаривали, что происходил
он от однодворцев и состоял будто где-то прежде на службе, но ничего положительного об этом не
знали; да и от
кого было и
узнавать, — не от
него же самого: не было человека более молчаливого и угрюмого.
— Вот еще что вздумал? Еврей… а русские обычаи! Эй!
кто там? Возьми лошадь, сведи на конюшню. Да овса
ему засыпь. Я сейчас сам приду, посмотрю. И
знай: имя
ему — Малек-Адель!
— Барин! посмотрите-ка сюда: этого сегодня не было. Вон и колья торчат из земли:
знать,
их кто вывернул.
—
Знаю, барин, что для моей пользы. Да, барин, милый,
кто другому помочь может?
Кто ему в душу войдет? Сам себе человек помогай! Вы вот не поверите — а лежу я иногда так-то одна… и словно никого в целом свете, кроме меня, нету. Только одна я — живая! И чудится мне, будто что меня осенит… Возьмет меня размышление — даже удивительно!
Вор ворует, зато уж он про себя и знает, что он подлец; а вот я слышал про одного благородного человека, что почту разбил; так
кто его знает, может, он и в самом деле думал, что порядочное дело сделал!
Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «
Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак).
— А
кто его знает, где платок? — ворчал он, обходя вокруг комнату и ощупывая каждый стул, хотя и так можно было видеть, что на стульях ничего не лежит.
Неточные совпадения
«Так ты женат! не
знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На
ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я
им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на
него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Но чаще занимали страсти // Умы пустынников моих. // Ушед от
их мятежной власти, // Онегин говорил об
них // С невольным вздохом сожаленья; // Блажен,
кто ведал
их волненья // И наконец от
них отстал; // Блаженней тот,
кто их не
знал, //
Кто охлаждал любовь — разлукой, // Вражду — злословием; порой // Зевал с друзьями и с женой, // Ревнивой не тревожась мукой, // И дедов верный капитал // Коварной двойке не вверял.
Как
он, она была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог
знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
О,
кто б немых ее страданий // В сей быстрый миг не прочитал! //
Кто прежней Тани, бедной Тани // Теперь в княгине б не
узнал! // В тоске безумных сожалений // К ее ногам упал Евгений; // Она вздрогнула и молчит // И на Онегина глядит // Без удивления, без гнева… //
Его больной, угасший взор, // Молящий вид, немой укор, // Ей внятно всё. Простая дева, // С мечтами, сердцем прежних дней, // Теперь опять воскресла в ней.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет //
Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно //
Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не
знаешь ты, //
Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да
кто ж она?» — «Жена моя».