Неточные совпадения
— Ну, на этот раз, жена, положительно
говори, что никогда бы и ни на
ком, — отвечал Форов.
Говорит он голосом ровным и спокойным, хотя левая щека его слегка подергивается не только при противоречиях, но даже при малейшем обнаружении непонятливости со стороны того, к
кому относится его речь.
— К чему? — ответил Подозеров. — Он
говорит красно. Да; они совсем довоспиталися: теперь уже не так легко открыть,
кто под каким флагом везет какую контрабанду.
— Ты гак
говорил?..
Кому и что так ты
говорил?
«Да, да, да, — мысленно проговорил себе Иосаф Платонович, остановившись на минуту пред темными стеклами балконной двери. — Да, и Бодростина, и Горданов, это все свойственники… Свойство и дружество!.. Нет, друзья и вправду, видно, хуже врагов. Ну, да еще посмотрим,
кто кого? Старые охотники
говорят, что в отчаянную минуту и заяц кусается, а я хоть и загнан, но еще не заяц».
— Весь я истормошился и изнемог, —
говорил он себе. — Здесь как будто легче немного, в отцовском доме, но надолго ли?.. Надолго ли они не будут знать, что я из себя сделал?..
Кто я и что я?.. Надо, надо спасаться! Дни ужасно быстро бегут, сбежали безвестно куда целые годы, перевалило за полдень, а я еще не доиграл ни одной… нет, нужна решимость… квит или двойной куш!
— Все не то, все попадается портфель… Вот, кажется, и спички… Нет!.. Однако же какая глупость… с
кем это я
говорю и дрожу… Где же спички?.. У сестры все так в порядке и нет спичек… Что?.. С какой стати я сказал: «у сестры…» Да, это правда, я у сестры, и на столе нет спичек… Это оттого, что они, верно, у кровати.
— Право!
Кто что ни
говори, а они родные и хорошие люди.
— И написала «
кто я?» Не
говори мне, я дрожу, когда она об этом спрашивает.
— Да гроза непременно будет, а
кто считает свое существование драгоценным, тому жутко на поле, как облака заспорят с землей. Вы не поддавайтесь лучше этой гили, что
говорят, будто стыдно грозы трусить. Что за стыд бояться того, с
кем сладу нет!
— Только, разумеется, не
говорить от
кого.
— Я не выхожу из своей комнаты и ни с
кем дома не
говорю.
— Разумеется! Ничего более и не нужно, как передышку.
Кто вам
говорит, чтобы вы его выпустили как птицу на волю? Уж наверно не я стану вам это предлагать, да и он уже так загонялся, что сам этого не требует, но дайте же ему передохнуть, чтоб он опять вам пригодился. Пусть он станет хоть немножко на ноги, и тогда мы опять его примахнем.
Как ты хочешь, а это не само же собой случилось: он ее любил без понятия и все капризы ее знал, и самовольство, и все любил; всякий,
кто его знает, должен сказать, что он человек хороший, она тоже… показывала к нему расположение, и вдруг поворот: она дома не живет, а все у Бодростиной; он прячется, запирается,
говорят, уехать хочет…
Вы были всегда безукоризненно честны, но за это только почитают; всегда были очень умны, но… женщины учителей не любят, и…
кто развивает женщину, тот работает на других, тот готовит ее другому; вы наконец не скрывали, или плохо скрывали, что вы живете и дышите одним созерцанием ее действительно очаровательной красоты, ее загадочной, как Катя Форова
говорит, роковой натуры; вы, кажется, восторгались ее беспрерывными порываниями и тревогами, но…
— А? Да, да, да, все так. Вода спит слышно. Ходит некто,
кто сам с собою
говорит,
говоря, в ладоши хлопает и, хлопая, пляшет, а за ним идет говорящее, хлопающее и пляшущее. Все речистые глупцы и все умники без рассудка идут на место, о которое скользят ноги. Я слышу, скользят, но у меня медвежье ухо.
Свернул к ним, спрашивает, они ему и
говорят кто они такие: новый доктор с женой.
«Теперь Лете, —
говорит, — не скучно, ее есть
кому забавлять», — и точно нарочно от нее стал отдаляться; а из пациентов богатый молодой человек, по фамилии Рупышев, этим временем страстно влюбился в Летушку.
Она его впросоньи спросила: «
Кто вы и что вам нужно?» А он ей покивал и
говорит: «Не робей, я поправился!» Это было перед рассветом, а на заре пришли люди и
говорят: «Лекаря неживого нашли, заблудился и в канаве замерз».
— Я вам
говорила, что покажу вам настоящий антик, — заметила Бодростина, — надеюсь, вы не скажете, что я вас обманула, — и с этим она тоже открыла глаза и, увидав гостя, воскликнула. —
Кого я вижу, Андрей Иваныч! Давно ли?
— Валентина была моя мать, и я люблю того,
кого она любила, хотя он не был мой отец; но мне все
говорили, что я даже похож на того,
кого вы назвали студентом Спиридоновым. Благодарю, что вы, по крайней мере, переменили имена.
Водопьянов с неожиданною важностью кивнул ему головой и отвечал: — «да; мы это рассмотрим; — вы будьте покойны, рассмотрим». Так
говорил долго тот,
кого я назвал Поталеевым. Он умер… он приходил ко мне раз… таким черным зверем… Первый раз он пришел ко мне в сумерки… и плакал, и стонал… Я одобряю, что вы отдали его состоянье его родным… большим дворянам… Им много нужно… Да вон видите… по стенам… сколько их… Вон старушка, зачем у нее два носа… у нее было две совести…
У нее всегда и везде находились собеседники, она могла
говорить с
кем угодно: с честным человеком и с негодяем, с монахом и комедиантом, с дураком и с умным.
— Огня! Жизни! Господа, в
ком есть огонь: я гореть хочу! —
говорила, стоя на одном месте, Бодростина.
Но, увы! у того, о
ком я
говорю, не было никакой натуры.
Поэт
говорит: „
кто все переведал, тот все людям простил“.
Правду
говорят:
кто поучает женщину, тот готовит на себя палку…
— Ничего: мы здесь одни. Ну
говори:
кто,
кто?
— Фета; но не в этом дело, а
говори мне прямо,
кто и что может мешать тебе выйти за меня замуж, когда не будет твоего мужа?
— Нет, где вам ее понять! Ее один я понимаю. Ну,
говорите:
кто такая она, по-вашему, если вы ее поняли?
— Он?.. он ничего, дрянь, старый мешок с деньгами, а… ваше сиятельство — женщина с сердцем, и тот,
кого вы любите, беден и сир… Правду я
говорю? Надо чем-нибудь пожертвовать, — это лучше, чем все потерять, матушка-княгиня.
Он уже давно потерял всякую надежду овладеть любовью Глафиры, «поддавшейся, по его словам, новому тяготению на брак», и даже не верил, чтоб она когда-нибудь вступила с ним и в брак, «потому что какая ей и этом выгода?» Но, размышлял он далее:
кто знает, чем черт не шутит… по крайней мере в романах, над которыми я последнее время поработал, все
говорят о женских капризах, а ее поведение по отношению ко мне странно…
Излишне было бы
говорить, что этот чернобородый усач был опять не
кто иной, как тот же Висленев.
Я Петру Афанасьеву
говорю: отопри,
говорю, Петр Афанасьев, а Петр Афанасьев как отодвинул задвижку, да только хотел спросить —
кого ему нужно?
— Да, как не он! — отрицал старик, — вы из ума выжили: Висленев белобрысый, а этот, слышите вы,
говорят, огромный, черный и бородастый, и потом еще сумасшедший… Это не
кто иной, как Водопьянов… то есть я хотел сказать «Сумасшедший Бедуин».
— Я не знаю; нынче так много
говорят про особенные положения, что не разберешь,
кто чем пользуется, — отвечал Грегуар. — Во всяком случае ты можешь отнестись…
— Да, конечно-с: вам ведь, чтобы давать благой совет, надо все
говорить в противную сторону. Чтобы вы не утопились, вам надо
говорить: «утопитесь, Лариса Платоновна», а сказать вам: «не топитесь», так вы непременно утопитесь. Это, положим, штука не мудреная,
говорить и таким образом ума хватит, но ведь для этого надо быть немножко вашим шутом или подлецом, вроде тех,
кто вам льстит за ваш рисунок, а мне ничто это не по плечу.
— Ma chère, [Дорогая (франц.).] — сказала она, — такова всегдашняя судьба хорошей и честной женщины. Что бы
кто ни
говорил, мужчины по преимуществу — порода очень завистливая: все, что им принадлежит по праву, их уже не занимает. Пословица очень верно
говорит, что «хороша та девушка, которая другим засватана», и действительно, плохой жених всегда торит дорогу лучшему. Тут у господ мужчин нет гордости и лучший не обижается, что ему предшествовал худший.
— Извините, я не имею обычая
говорить у порога с теми,
кто ко мне приезжает. Вы приехали, я вас вежливо принял, и только.
— Оно и есть, оно и есть, молодцы государевы мужички, божьи молитвеннички. Ух да ребятки! я зову:
кто отгадает? а они в одно, что и
говорить: умудряет Господь, умудряет. Да и славно же вам тут; ишь полегли в снежку, как зайчики под сосенкой, и потягиваются, да дедушку Мартына слушают.
Беседа эта на всех,
кто ее слушал, производила тихое, снотворное впечатление, такое, что и строптивый мужик не возражал, а Ермолаич, зевая и крестя рот, пропел: да, да, все всему глас подает, и слушает дуброва, как вода
говорит: «побежим, побежим», а бережки шепотят: «постоим, постоим», а травка зовет: «пошатаемся».
В те самые минуты, когда приговоренный Нероном к смерти эпикуреец Люций шутит, разделяющий судьбу его стоик Сенека
говорит: «В час смерти шутки неприличны, смерть — шаг великий, и есть смысл в Платоновском ученьи, что смерть есть миг перерожденья», но оба они умирают со своими взглядами на смерть, и нет свидетельств,
кто из них более прав был в своих воззрениях.
Кто ему
говорил, что он собачьей смертью издохнет?
Добывали-де огонь; кто-то загалдел; все кинулись в одно место; может,
кого невзначай и толкнули, а на барина хотя и были сердиты, но его не убивали, и слово «пестрого барина», то есть Висленева. об убийстве брали не иначе как в шутку, так как он-де блаженненький и всегда неведомо что
говорил.
Если жена моя, прочтя эти строки, увидит, что я ошибался и что она никогда не любила того, о
ком я
говорю, то она должна поправить мою ошибку, предав это письмо сожжению; но если я разгадал ее сердце, то да не оскорбит она меня неискренностию и передаст это письмо тому,
кто его ей вручил. Такова моя воля, которую я завещаю исполнить».