Неточные совпадения
— Мама, дружок мой, не спрашивай меня об этом, это, может быть, в самом деле все пустяки, которые я преувеличиваю; но их…
как тебе, мама, выразить, не
знаю. Он хочет любить то, чего любить не может, он верит тем, кому не доверяет; он слушается всех и никого… Родная! прости мне, что я тебя встревожила, и забудь о моей болтовне.
Как ни замкнут был для всех дом Синтянина, но все-таки из него дошли слухи, что генерал,
узнав, по чьему-то доносу, что у одного из писарей его канцелярии, мараковавшего живописью, есть поясной портрет Флоры, сделанный с большим сходством и искусством, потребовал этот портрет к себе, долго на него смотрел, а потом тихо и спокойно выколол на нем письменными ножницами глаза и поставил его на камине в комнате своей жены.
Узнав о внезапном возвращении племянницы из Петербурга, она влетела,
как бомба, в комнату, где сидела Лариса, кинулась на шею, дрожа и всхлипывая, и наконец совсем разрыдалась.
— Однако
как же вы быстро умели перемениться. Почти
узнать нельзя!
— Но дело-то в том, что если вы чего не
знаете, то я это
знаю! — говорил, смеясь, Висленев. —
Знаю, дружок, Ларушка, все
знаю,
знаю даже и то,
какая прекрасная женщина эта Александра Ивановна.
—
Как же не знать-с: предводитель!
— Во-первых, ты
знаешь, я все и всех позабываю. Рассказывай: что,
как, где и почему я
знал его?
— То есть в чем же, на
какой предмет, и о чем я могу откровенничать? Ты, ведь, черт
знает, зачем меня схватил и привез сюда; я и сам путем ничего иного не
знаю, кроме того, что у тебя дело с крестьянами.
— Нет, а ты не шути! — настойчиво сказал Горданов и, наклонясь к уху собеседника, прошептал: — я
знаю, кто о тебе думает, и не самовольно обещаю тебе любовь такой женщины, пред которою у всякого зарябит в глазах. Это вот
какая женщина, пред которою и сестра твоя, и твоя генеральша — померкнут
как светляки при свете солнца, и которая… сумеет полюбить так…
как сорок тысяч жен любить не могут! — заключил он, быстро кинув руку Висленева.
— Все,
знаешь, лучше
как подалее от синего мундира.
— Вы, верно, не
знаете,
как вам пройти к Висленевым?
— О, я совсем не обладаю такими дипломатическими способностями,
какие вы во мне заподозрили, я только любопытна
как женщина старинного режима и люблю поверять свои догадки соображениями других. Есть пословица, что человека не
узнаешь, пока с ним не съешь три пуда соли, но мне кажется, что это вздор. Так называемые нынче «вопросы» очень удобны для того, чтобы при их содействии
узнавать человека, даже ни разу не посоливши с ним хлеба.
— Не
знаю,
какой вы его чтитель, но, по-моему, все нынешнее курение женскому уму вообще — это опять не что иное,
как вековечная лесть той же самой женской суетности, только положенная на новые ноты.
— Пока вы его провожали, мы на его счет по нашей провинциальной привычке уже немножко посплетничали, — сказала почти на пороге генеральша. —
Знаете, ваш друг, — если только он друг ваш, — привел нас всех к соглашению между тем
как, все мы чувствуем, что с ним мы вовсе не согласны.
—
Как же, Ларушка. По крайней мере у нас в Петербурге все стало черт
знает как дорого. Ты напрасно не обратишь на это внимания.
— Нет; ведь его, дружок, надо
знать так,
как я его
знаю; ведь это голова, это страшная голова!
— Весь я истормошился и изнемог, — говорил он себе. — Здесь
как будто легче немного, в отцовском доме, но надолго ли?.. Надолго ли они не будут
знать, что я из себя сделал?.. Кто я и что я?.. Надо, надо спасаться! Дни ужасно быстро бегут, сбежали безвестно куда целые годы, перевалило за полдень, а я еще не доиграл ни одной… нет, нужна решимость… квит или двойной куш!
Висленев отменил это намерение и тихо возвратился в свой кабинет. Осторожно,
как можно тише притворил он за собою дверь из залы, пробрался к камину, на котором оставил портфель, и вдруг чуть не свалил заветных часов. Его даже облил холодный пот, но он впотьмах, не
зная сам,
каким чудесным образом подхватил часы на лету; взял в руки портфель и, отдохнув минуту от волнения, начал хладнокровно шарить руками, ища по полу заброшенного ножа.
— Ты совсем не о том говоришь, — возразила Бодростина, — я очень хорошо
знаю, что ты всегда гол,
как африканская собака, у которой пред тобой есть явные преимущества в ее верности, но мне твоего денежного платежа и не нужно. Вот, на тебе еще!
Тогда решились попрактиковать на мне еще один принцип: пустить меня,
как красивую женщину, на поиски и привлеченье к вам богатых людей… и я, ко всеобщему вашему удивлению, на это согласилась, но вы, тогдашние мировые деятели, были все столько глупы, что, вознамерясь употребить меня вместо червя на удочку для приманки богатых людей, нужных вам для великого «общего дела», не
знали даже, где водятся эти золотые караси и где их можно удить…
— Ах, когда бы ты вправду
знал,
как это весело надуть бездельников и негодяев! Ха-ха-ха… Ой!.. Подайте мне, пожалуйста, воды, а то со мной сделается истерика от смеху.
Да вот еще что: в новом месте людей трудно
узнать скоро,
как ты ни будь умен, и потому я должна дать тебе несколько советов.
— Нет, мой милый друг, я иду в дело, завещая тебе
как Ларошжаклен: si j'avance, suivez-moi; si je recule, tuez-moi, si je meurs, vengez-moi; [если я пойду вперед, следуйте за мной; если я отступлю, убейте меня; если я погибну, отомстите за меня (франц.).] хотя
знаю, что последнего ты ни за что не исполнишь.
— А кстати о цветах! — проговорил он и, оглянувшись, добавил полушепотом, —
знаешь,
какая преуморительная вещь: я, умываясь, разболтался с твоей маленькой камер-фрау.
— Почему же так? — шутил Иосаф Платонович. —
Какая же ты странная с этими своими «таками». Никого не любит — «так», печенку кладет Подозерову — «так», зеленое платье сошьет и не носит — «так». А
знаешь, нет действия без причины?
— Ну, Бог с тобой!.. А
как же это?.. — заговорил он, не
зная что спросить. — Да!.. Зачем же они поехали в такую пору?
— Когда здесь, в проезд государя, были маневры, она говорит, что слышала,
как дрожали стекла от пушек, но произносить… я не слыхала ни звука, а тетушка говорит, что она один раз слышала,
как Вера грубо крикнула одно слово… но Бог
знает, было ли это слово или просто непонятный звук…
— Я лежу и никак не засну, все Бог
знает что идет в голову,
как вдруг она, не касаясь ногами пола, влетает в мою спальню: вся бледная, вся в белом, глаза горят, в обеих руках по зажженной свече из канделябра, бросилась к окну, открыла занавеску и вдруг…
Так,
знаешь: «а-а-а-а!» —
как будто она хочет кого-то удержать над самою пропастью, и вдруг… смотрю, уж свечи на полу, и, когда я нагнулась, чтобы поднять их, потому что она не обращала на них внимания, кажется, я слышала слово…
Шли они, шли, и Висленеву показалось, что они уже Бог
знает как далеко ушли, а было всего семь верст.
В жизни его было только одно лишение: Горданов не
знал родных ласк и не видал,
как цветут его родные липы, но он об этом и не заботился: он с отроческой своей поры был всегда занят самыми серьезными мыслями, при которых нежные чувства не получали места.
Негодование Ванскок росло не по дням, а по часам, и было от чего: она
узнала, к
каким кощунственным мерам прибегают некоторые лицемерки, чтобы наверстать упущенное время и выйти замуж.
Литератор и ростовщик Тихон Ларионович, знавший толк во всех таких делах, только языком почмокал,
узнав,
как учредила себя Казимира.
—
Какое тут, черт, подозрение, уж не вы одни об этом
знаете! А что же ее отец и брат, отчего же им это в носы не шибнуло?
— Так вот вы
какие стали, голубчики! А вы, моя умница,
знаете ли, что подобные дела-то очень удобно всплывают на воду по одной молве?
— Конечно,
знаю, только что же значит бездоказательная молва, когда старик признан сумасшедшим, и все его показание о пропаже пятидесяти тысяч принимается,
как бред сумасшедшего.
— Ишь ты,
какая она стала! А вы
знаете, что вы могли бы облагодетельствовать сотни преданных вам людей, а такая цель, я думаю, оправдывает всякие средства.
— А вы хотели бы заиграть на мне,
как на волынке? Нет, прошло то время, теперь мы сами с усами, и я
знаю, чего вам от меня надобно.
— Куртаж!.. Скажите, пожалуйста,
какие она слова
узнала!.. Вы меня удивляете, Ванскок, это все было всегда чуждо вашим чистым понятиям.
— Нет,
знаете, это хорошо брать,
как есть где.
— Ну, и довольно, ты мне скажи, на
какой вкус, и этого с меня и довольно, а я уже
знаю как потрафить.
— Надо
знать,
какая афера.
— О, разумеется! Я
знаю, что вы человек умный, но только позвольте вам по-старому, по-дружески сказать, что ведь никто и не делает так легкомысленно самых опрометчивых глупостей,
как умные люди.
— Это мы увидим. Я вам не стану нахваливать мой план,
как цыган лошадь: мой верный план в этом не нуждается, и я не к тому иду теперь. Кроме того, что вы о нем
знаете из этих слов, я до времени не открою вам ничего и уже, разумеется, не попрошу у вас под мои соображения ни денег, ни кредита, ни поручительства.
— Я
знаю, и мне для меня от вас пока ничего не нужно. Но план мой верен: вы
знаете, что я служил в западном крае и, кажется, служил не дурно: я получал больше двух тысяч содержания, чего с меня, одинокого человека, было, конечно, весьма довольно; ужиться я по моему характеру могу решительно со всяким начальством,
каких бы воззрений и систем оно ни держалось.
— Вы меня не спрашиваете, в чем заключается мой план, заметьте, несомненный план приобретения громаднейшего состояния, и я
знаю, почему вы меня о нем не спрашиваете: вы не спрашиваете не потому, чтоб он вас не интересовал, а потому, что вы
знаете, что я вам его не скажу, то есть не скажу в той полноте, в которой бы мой верный план, изобретение человека, нуждающегося в двадцати пяти тысячах, сделался вашим планом, — планом человека, обладающего всеми средствами, нужными для того, чтобы через полгода, не более
как через полгода, владеть состоянием, которым можно удивить Европу.
— Я, право, не
знаю,
как об этом говорить… о подобной покупке!
Дело должен был начать Кишенский, ему одному известными способами, или по крайней мере способами, о которых другие
как будто не хотели и
знать. Тихон Ларионович и не медлил: он завел пружину, но она, сверх всякого чаяния, не действовала так долго, что Горданов уже начал смущаться и хотел напрямик сказать Кишенскому, что не надо ли повторить?
Но наконец пружина потянула и незримая подземная работа Кишенского совершилась: в одну прекрасную ночь Висленева, Горданова и Ванскок посетили незваные гости. Сначала это, конечно, каждое из этих трех лиц
узнало только само про себя, но на заре Ванскок, дрожа до зубного стука от смешанных чувств радости и тревоги, посетила Висленева и застала его сидящим посреди комнаты,
как Марий на развалинах Карфагена.
— Ну
как же ты хочешь, чтобы я
знал то, чего я не
знаю и
знать не могу.