Неточные совпадения
—
Господа! — воскликнула она, направляя свое слово
как будто исключительно к Форову и к своему мужу, — что же вы нас оставили? Позвольте заметить, что нам это нимало не нравится.
— Ну, делать нечего, прощайте,
господа, — повторил Висленев, — но я во всяком случае надеюсь, что мы будем часто видеться. А
как вам, Филетер Иванович, показался мой приятель Горданов? Не правда ли, умница?
—
Как страшно, — сказала Форова, — она точно следит за тобой и во сне и наяву. Прощай,
Господь с тобой.
— А
как же-с: разве вы его не усматриваете? Помните, в комедии
господина Львова было сказано, что «прежде все сочиняли, а теперь-де описывают», а уж ныне опять все сочиняют: людей таких вовсе не видим, про
каких пишут… А вот и отец Филетер идет.
Фонари гасли, и поляна пред эстрадой и парк погружались в глубокую темень. Горданов зашел в вокзал, где сидели и допивали вино
господа, решившиеся прогулять ночь напролет. Кишенского здесь тоже не было. Горданов выпил рюмку ананасного коньяку, зажег сигару и отправился в парк: нигде зги не было видно, и седой туман,
как темный дух, лез из всех пор земли и проницал холодом ноги и колена.
—
Господа! — сказал он им, — то, что со мною сделалось, превыше всякого описания, но я не дурак, и знаю, что с воза упало, то пропало. Ни один миллионер не махал так равнодушно рукой на свою потерю,
как махнул я на свое разорение, но прошу вас, помогите мне, сделайте милость, стать опять на ноги. Я сделал инвентарь моему имуществу — все вздор!
— Оставим,
господа, кому он чем кажется. Пусть лучше Светозар Владенович расскажет нам,
как испанский дворянин переселялся и в ком он жил.
—
Господа! у меня прошу пить и есть, потому что,
как это, Светозар Владенович, пел ваш Испанский Дворянин: «Вино на радость нам дано». Андрей Иваныч и вы, Водопьянов, выпейте пред ужином — вы будете интереснее.
— А чтобы перейти от чудесного к тому, что веселей и более способно всех занять, рассудим вашу Лету, — молвила Водопьянову Бодростина, и затем, относясь ко всей компании, сказала: —
Господа!
какое ваше мнение: по-моему, этот Испанский Дворянин — буфон и забулдыга старого университетского закала, когда думали, что хороший человек непременно должен быть и хороший пьяница; а его Лета просто дура, и притом еще неестественная дура. Ваше мнение, Подозеров, первое желаю знать?
Мерзавец Кишенский, который,
как вы знаете, ужасный подлец и его, надеюсь, вам не надо много рекомендовать, и Алинка, которая женила на себе эту зеленую лошадь,
господина Висленева, устроили страшную подлость: Кишенский, познакомясь с Бодростиным у какого-то жида-банкира, сделал такую подлую вещь: он вовлекает Бодростина в компанию по водоснабжению городов особенным способом, который есть не что иное,
как отвратительнейшее мошенничество и подлость.
Предупредите Глафиру, что ей грозит большая опасность, что муж ее очень легко может потерять все, и она будет ни с чем, — я это знаю наверное, потому что немножко понимаю по-польски и подслушала,
как Казимира сказала это своему bien aimé, что она этого
господина Бодростина разорит, и они это исполнят, потому что этот bien aimé самый главный зачинщик в этом деле водоснабжения, но все они, Кишенский и Алинка, и Казимира, всех нас от себя отсунули и делают все страшные подлости одни сами, все только жиды да поляки, которым в России лафа.
— Светильник без масла долго не горит? — спросила она шепотом Подозерова, садясь возле него на свое прежнее место. Советую помнить, что я сказала: и в поцелуях, и в объятиях ум имеет великое значение! А теперь,
господа, — добавила она громко, — пьем за здоровье того, кто за кого хочет, и простите за плохой ужин,
каким я вас накормила.
— Я надеюсь,
господа, — сказала она, — что так
как дело это случилось между своими, то сору за дверь некому будет выносить, потому что я отнюдь не хочу, чтоб об этом узнал мой муж.
Господин этот есть не кто иной,
как злополучный Иосаф Платонович Висленев, писавший отсюда Горданову под псевдонимом покинутой Эсперансы и уготованный теперь в жертву новым судьбам, ведомым лишь богу на небе, да на земле грешной рабе его Глафире.
— У меня!.. про меня и говорить нечего: я и не дам, да у меня и нет сумм, которые были бы достойны такой дамы,
как вы, а вот вчерашнего
барина у меня вы не заприметили ли?
— И это же подло. Чем же вы хвастаетесь? Тем, что вам удалось представиться важным деятелем, способным обнаружить неведомо
какие махинации, и что я принужден долг вам отсрочить
как нужному человеку, я отсрочу-с, отсрочу; но… но мы с вами,
господин Горданов, все-таки сочтемся.
—
Господ нету дома; мы все сидим и в шашки занимаемся, а Петр правительственную газету читал, а он позвонил вот точно так,
как изволите слышать кто-то теперь звонит.
В глубине чиновничьей души Грегуар, впрочем, даже чувствовал некоторое удовольствие числиться родственником такого родовитого
барина,
как Бодростин, и это обстоятельство было известно его жене, умной и несколько ядовитой женщине, сохранившей себя без пятна и порока и почитавшей себя вправе казнить всякую язю в людях, начиная с известной ей суетной мелочности ее мужа.
«Черт возьми, не может же быть, чтобы старик Синтянин так ошибался! А между тем, если она его любит и за него невестится, то с
какой стати ей его выдавать и даже путать? Нет; тут что-то не чисто, и я их на этом
барине накрою», — решил генерал и подавил электрическую пуговку в своем столе.
—
Как не знать! Да ведь она тоже при тех самых делах, что и
господин Горданов.
— Этот злосчастный Жозеф,
как вам всем вероятно известно, много должен своей жене или
господину Кишенскому, я, признаюсь, не знаю, кому и
как приходится этот долг.
Событие было самое неприятное, страшно поразившее Бодростина, тронувшее, впрочем, и Глафиру; однако тронувшее не особенно сильно, потому что Глафира, узнав о том, где были молодые
господа прежде трагического конца своей гулянки, отнеслась к этому с крайним осуждением. Висленев же был более смущен, чем поражен: он не мог никак понять,
как это все случилось, и, проснувшись на другое утро, прежде всего обратился за разъяснениями к Горданову, но тот ему отвечал только...
Пусть возьмет меня
господин черт, если я не видел,
как в его глазах сверкнул Испанский Дворянин, когда пришлось сблизить имя Горданова с именем его жены!
Наблюдая этого занимательного человека, Александра Ивановна совсем перестала верить, что он землемер, и имела к тому основания, хотя и Ворошилов, и Перушкин говорили при ней немножко об имениях и собирались съездить к Бодростину, чтобы посоветоваться с ним об этом предмете, но явилось новое странное обстоятельство, еще более убедившее Синтянину, что все эти разговоры о покупке имения не более
как выдумка, и что цель приезда этих
господ совсем иная.
Вдвое против прежнего огорчились мужики, и прошло сквозь них лукавое слово, что не хочет
барин конца беде их и горести, и что, напротив того, видно любо ему гореванье их, так
как и допреж сего не хотел он ни мудреного завода своего ни ставить, ни выгнать накупной скот, от которого вокруг мор пошел.
— Оно и есть, оно и есть, молодцы государевы мужички, божьи молитвеннички. Ух да ребятки! я зову: кто отгадает? а они в одно, что и говорить: умудряет
Господь, умудряет. Да и славно же вам тут; ишь полегли в снежку,
как зайчики под сосенкой, и потягиваются, да дедушку Мартына слушают.
Сторожевым бабам не оставалось ничего иного,
как только гнаться за
господами, и они, нахлестывая своих клячонок, скакали, отчаянно крича и вопия о помощи.
Это двигались огничане Аленина Верха: они, наконец, добыли огня, сожгли на нем чучелу Мары; набрали в чугунки и корчажки зажженных лучин и тронулись было опахивать землю, но не успели завести борозды,
как под ноги баб попалось мертвое и уже окоченевшее тело Михаила Андреевича. Эта находка поразила крестьян неописанным ужасом; опахиванье было забыто и перепуганные мужики с полунагими бабами в недоумении и страхе потащили на господский двор убитого
барина.
— Он хитер, ух
как хитер, — говорил речистый рассказчик, имевший самое высокое мнение о черте. — Он возвел
господа на крышу и говорит: «видишь всю землю, я ее всю тебе и отдам, опричь оставлю себе одну Орловскую да Курскую губернии». А
господь говорит: «а зачем ты мне Курской да Орловской губернии жалеешь?» А черт говорит: «это моего тятеньки любимые мужички и моей маменьки приданая вотчина, я их отдать никому не смею»…
Казаки спрыгнули с коней и бросились на Евангела; тот не трогался, но Форов отскочил назад и прыгнул к ближайшему строению, чтобы иметь у себя за спиной защиту, но не успел он пробежать несколько шагов,
как увидел пред собою трех солдат, державших его за руки, меж тем
как третий приставил ему к груди сверкающий штык. Маленький пехотный поручик с потным лбом юлил вокруг его и, закурив тоненькую папироску у одного из двух стоявших к Форову спиной
господ, крикнул...
— Приезжего
барина? Что это за вздор:
какого приезжего
барина?
— А документы-с,
господа, расписки на него представляю.
Как же: не раз за него в полку свои хоть малые деньги платил… Теперь ему это в головы положу.
Добывали-де огонь; кто-то загалдел; все кинулись в одно место; может, кого невзначай и толкнули, а на
барина хотя и были сердиты, но его не убивали, и слово «пестрого
барина», то есть Висленева. об убийстве брали не иначе
как в шутку, так
как он-де блаженненький и всегда неведомо что говорил.
Что это за дивные распорядки ведет Ропшин: он сам уехал в город, а старика Синтянина и его приятеля, этого
господина Ворошилова, упросил тут распоряжаться дома, и они за это взялись; генерал ходит козырем и указывает, что где поставить, что
как приготовить для предстоящих похорон покойного; меж тем
как жена его и падчерица одевают и убирают Ларису, для которой Ропшин обещал исходатайствовать у местного архиерея право на погребение.