Неточные совпадения
Родители нынешних владельцев строили дом для себя и не предвидели никакой нужды извлекать
из него
какие бы то ни было доходы, а потому и планировали его, что называется, по своей фантазии.
Как ни замкнут был для всех дом Синтянина, но все-таки
из него дошли слухи, что генерал, узнав, по чьему-то доносу, что у одного
из писарей его канцелярии, мараковавшего живописью, есть поясной портрет Флоры, сделанный с большим сходством и искусством, потребовал этот портрет к себе, долго на него смотрел, а потом тихо и спокойно выколол на нем письменными ножницами глаза и поставил его на камине в комнате своей жены.
Пред кончиною он не хотел причащаться
из рук госпитального священника, а просил призвать к нему всегдашнего духовника его, отца Гермогена; исповедался ему, причастился и умер так спокойно,
как, по замечанию некоторых врачей, умеют умирать одни русские люди.
По поводу этой свадьбы пошли самые разнообразные толки. Поступок молодой генеральши объясняли алчностью к деньгам и низостью ее характера, и за то предсказывали ей скорую смерть,
как одной
из жен Рауля Синей Бороды, но объяснения остаются и доселе в области догадок, а предсказания не сбылись.
Нива смерти зреет быстро. Вслед за Гриневичами умерла вскоре и старуха Висленева. Проживя с год при сыне в одном
из отдаленных городов и затем в Петербурге, она вернулась домой с окончившею курс красавицей дочерью, Ларисою, и не успела путем осмотреться на старом пепелище в своем флигельке,
как тоже скончалась.
Она окончила институтский курс семнадцати лет и по выходе
из заведения жила с матерью и братом в Петербурге. Перечитала гибель книг, перевидала массы самых разнообразных лиц и не вошла ни в
какие исключительные отношения ни с кем.
Узнав о внезапном возвращении племянницы
из Петербурга, она влетела,
как бомба, в комнату, где сидела Лариса, кинулась на шею, дрожа и всхлипывая, и наконец совсем разрыдалась.
— Так будь же прежде богат, чтобы было
из чего добрить и щедрить, а для этого… пересыпай, любезный, в свой кузов
из кузова тех, от кого,
как от козла, ни шерсти, ни молока.
— Я делаю самые простые выводы
из самых простейших фактов, — сказал он, — и притом
из общеизвестных фактов, которые ясно убеждают, что с женщиной поступают коварно и что значение ее все падает.
Как самое совершеннейшее
из творений, она призвана к господству над грубою силой мужчины, а ее смещают вниз с принадлежащего ей положения.
— Весь я истормошился и изнемог, — говорил он себе. — Здесь
как будто легче немного, в отцовском доме, но надолго ли?.. Надолго ли они не будут знать, что я
из себя сделал?.. Кто я и что я?.. Надо, надо спасаться! Дни ужасно быстро бегут, сбежали безвестно куда целые годы, перевалило за полдень, а я еще не доиграл ни одной… нет, нужна решимость… квит или двойной куш!
Висленев отменил это намерение и тихо возвратился в свой кабинет. Осторожно,
как можно тише притворил он за собою дверь
из залы, пробрался к камину, на котором оставил портфель, и вдруг чуть не свалил заветных часов. Его даже облил холодный пот, но он впотьмах, не зная сам,
каким чудесным образом подхватил часы на лету; взял в руки портфель и, отдохнув минуту от волнения, начал хладнокровно шарить руками, ища по полу заброшенного ножа.
— Зачем?.. Ты только будешь лгать и сделаешься жалок мне и гадок, а я совсем не желаю ни плакать о тебе,
как было в старину, ни брезговать тобой,
как было после, — отвесила с гримасой Бодростина и, вынув
из бокового кармана своей курточки черепаховый портсигар с серебряною отделкой, достала пахитоску и, отбросив ногой в сторону кресло, прыгнула и полулегла на диван.
— Мой муж, в его семьдесят четыре года, стал легкомыслен,
как ребенок… он стал страшно самоуверен, он кидается во все стороны, рискует, аферирует, не слушает никого и слушает всех… Его окружают разные люди,
из которых, положим, иные мне преданы, но у других я преданности себе найти не могу.
— Я, право, не умею рассказать. Вера такая нежная и легкая,
как будто неземная, а голос вышел будто какой-то бас. Тетя говорит, что точно будто
из нее совсем другой человек, сильный, сильный мужчина закричал…
— Я лежу и никак не засну, все Бог знает что идет в голову,
как вдруг она, не касаясь ногами пола, влетает в мою спальню: вся бледная, вся в белом, глаза горят, в обеих руках по зажженной свече
из канделябра, бросилась к окну, открыла занавеску и вдруг…
— Да вот
как. Во многих местах десятки тысяч людей, которые непременно должны умереть в силу обстоятельств с голоду, всякий день сыты. Петербург кормит таких двадцать тысяч и все «по сущности христианства». А уберите вы эту «сущность» на три дня
из этой сторонушки, вот вам и голодная смерть, а ваши философы этого не видали и не разъяснили.
Долго ли он спал, он не помнил, но проснулся он вдруг от страшного шума и проницающей прохлады. Небо было черно, в воздухе рокотал гром и падали крупные капли дождя. Висленев увидал в этом достаточный повод поднять своих спутников и разбудил отца Евангела. Дождь усиливался быстро и вдруг пустился
как из ведра, прежде чем Форов проснулся.
— А это вы, странники вечные! — заговорил, высовываясь
из экипажа, Бодростин, в то время
как кучер с отцом Евангелом выпутывали и выпрягали лошадь, тщетно норовившую подняться. — А это кто ж с вами еще! — любопытствовал Бодростин.
К семнадцатому году своего возраста Павел Николаевич освободился от всех своих родных,
как истинных, так и нареченных: старший Бодростин умер; супруги Гордановы, фамилию которых носил Павел Николаевич, также переселились в вечность, и герой наш пред отправлением своим в университет получил
из рук Михаила Андреевича Бодростина копию с протокола дворянского собрания об утверждении его, Павла Николаевича Горданова, в дворянстве и документ на принадлежность ему деревни в восемьдесят душ, завещанной ему усопшим Петром Бодростиным.
Они выдали Михаилу Андреевичу Бодростину тайну отношений Горданова к Глафире и,
как мы видели
из слов этой дамы, навсегда испортили ее семейное положение.
Некто
из правоверных, Казимира Швернотская, тоже красавица,
как и Бодростина, никого не спросясь, вышла замуж за богатого князя Вахтерминского, и что же?
— Нет, теперь опять скажите, ожидали вы или нет, что я вам отдам деньги? — настаивал Горданов, удерживая руку Ванскок. — Видите,
как я добр! Я ведь мог бы выпустить вас на улицу, да
из окна опять назад поманить, и вы бы вернулись.
Хотите быть командирами, силой, а брезгливы,
как староверческая игуменья:
из одной чашки с мирянином воды пить не станете!
И с этим Горданов достал из-под дивана большую желтую шкатулку,
какие делают для перевоза крахмальных рубашек, и вручил ее Ванскок, которая приняла ее и согнулась.
Висленев в это время жил в одном
из тех громадных домов Невского проспекта, где,
как говорится, чего хочешь, того просишь: здесь и роскошные магазины, и депо, и мелочная лавка, и французский ресторан, и греческая кухмистерская восточного человека Трифандоса, и другие ложементы с парадных входов на улицу, и сходных цен нищенские стойла в глубине черных дворов.
Висленев принял эту новую весть недружелюбно, но несколько замечаний, сделанных Ванскок насчет необходимости всяческого снисхождения к свежим ранам, и кипа бумаг, вынутых
из саквояжа и представленных Ванскок Висленеву,
как подарок в доказательство дружественного расположения Горданова к Висленеву, произвели в уме последнего впечатления миролюбивого свойства.
— Не могу, отец, рад бы, да не могу, рылом не вышел, я
из простых свиней,
из кутейников, а нужен
из цуцких, столбовой дворянин,
как вы. Не дремлите, государь мой, берите пятнадцать тысяч, пока нигилисточки даром не окрутили. На пятнадцать тысяч можно газету завести, да еще
какую… у-у-х!
— Чего сатана, а я бы вам стал
какие фиэтоны строчить, просто bon Dieu [Господи (франц.).] оборони! Я вот нынче что соорудил. Вот послушайте-ка, — начал он, вытаскивая
из кармана переломленную пополам четвертушку бумаги. — Хотите слушать?
И Горданов
как пошел выпотнять висленевскую статью, так Висленев, быстро чертивший то тут, то там, под его диктовку, и рот разинул:
из простого, мясистого, жирного и брыкливого коня возник неодолимый конь Диомеда, готовый растоптать и сожрать всех и все.
Три же двери, окружающие лестничную террасу третьего этажа, все имели разные нумера, и даже две
из них имели разные таблички, но все это было вздор: все три двери вели к тому же самому Тихону Кишенскому или
как его попросту звали, «жиду Тишке».
— Вы меня спрашиваете так,
как будто я должен заключить
из ваших слов, что без дела мне не следовало и посещать вас, — отвечал Горданов, в котором шевельнулась дворянская гордость пред этим ломаньем жидка, отец которого, по достоверным сведениям, продавал в Одессе янтарные мундштуки.
— Это мы увидим. Я вам не стану нахваливать мой план,
как цыган лошадь: мой верный план в этом не нуждается, и я не к тому иду теперь. Кроме того, что вы о нем знаете
из этих слов, я до времени не открою вам ничего и уже, разумеется, не попрошу у вас под мои соображения ни денег, ни кредита, ни поручительства.
Но наконец пружина потянула и незримая подземная работа Кишенского совершилась: в одну прекрасную ночь Висленева, Горданова и Ванскок посетили незваные гости. Сначала это, конечно, каждое
из этих трех лиц узнало только само про себя, но на заре Ванскок, дрожа до зубного стука от смешанных чувств радости и тревоги, посетила Висленева и застала его сидящим посреди комнаты,
как Марий на развалинах Карфагена.
Через пять минут полицейский вывел
из этой квартиры Висленева и увез его с собою в участок, а Меридианов, совсем
как был одетый, спал мертвым сном, ворча изредка: «нет, я пива больше не могу, — убей меня бог, не могу!»
Иосаф Платонович не был в поре доброго раздумья: тюрьма для него не была «штилем»,
как для философа в Маршельси: она его только пытала томлением страха и мелким чувством трусливой боязни. И сюда-то, на второй день его заключения, проникли его палачи
из квартиры с тремя парадными дверями.
Полная невеста Елена Дмитриевна Фигурина, в белом платье, стояла прямо и смело держала свою свечу пред налоем, а жених Иосаф Платонович опустился книзу, колена его гнулись, голова падала на грудь и по щекам
из наплаканных и красных глаз его струились слезы, которые он ловил устами и глотал в то время,
как опустившаяся книзу брачная свеча его текла и капала на колено его черных панталон.
— Вот к чему ведут эти Меридиановские штуки, — говорил он Горданову,
из столь общего почти всем людям желания отыскать
какого бы то ни было стороннего виновника своих бед и напастей.
Он доказывал Кишенскому, что поступки его с Висленевым превосходят всякую меру человеческой подлости; что терпение жертвы их, очевидно, перепилено, что это нерасчетливо и глупо доводить человека до отчаяния, потому что человек без надежды на спасение готов на все, и что Висленев теперь именно в таком состоянии, что он
из мести и отчаяния может пойти и сам обвинить себя неведомо в
каких преступлениях, лишь бы предать себя в руки правосудия, отомстя тем и Кишенскому, и жене.
У Павла Николаевича теперь,
как мы видели, дело шло о получении в свои руки «каких-нибудь несчастных двадцати пяти или тридцати тысяч», и он уже был близок к обладанию этим основным капиталом,
из которого в полгода должны были народиться у него миллионы.
Он теперь имел на свой пай почти
как раз столько, сколько ему было нужно, и уже собирался выступить
из товарищества.
Фонари гасли, и поляна пред эстрадой и парк погружались в глубокую темень. Горданов зашел в вокзал, где сидели и допивали вино господа, решившиеся прогулять ночь напролет. Кишенского здесь тоже не было. Горданов выпил рюмку ананасного коньяку, зажег сигару и отправился в парк: нигде зги не было видно, и седой туман,
как темный дух, лез
из всех пор земли и проницал холодом ноги и колена.
Правда, не бог весть
какие это суммы, около трех-четырех тысяч, но и тех ему отдать было нечем, а между тем сроки наступали, и Павел Николаевич легохонько мог переселиться
из своих удобных апартаментов в Tarasen Garten (
как называют в шутку петербургскую долговую тюрьму).
Затем, вечером, редакции третьей газеты Кишенский дал напечатать корреспонденцию, в которой восхвалялся здравый смысл народа, не поддавшегося наущениям попа и двух агитаторов,
из которых один, чиновник П-ров, даже имеет власть в крестьянских делах. «
Как жаль, — заключил он эту заметку, — что в назначении к подобным должностям у нас не соблюдается вся осторожность, которая была бы здесь так уместна».
Здесь она, со слов только что полученного ею от Висленева письма, описывала ужасное событие с гордановским портфелем, который неизвестно кем разрезан и
из него пропали значительные деньги, при таких обстоятельствах, что владелец этих денег, по чувству деликатности к семейной чести домовладельца, где случилось это событие, даже не может отыскивать этой покражи, так
как здесь ложится тень на некоторых
из семейных друзей домохозяев.
Небольшой ручеек, бегущий с гор из-под леса по ржавым потовинам, здесь перехвачен плотинкой и образует чистый, блестящий прудок, в котором вода тиха
как в чаше; на этом пруде стоит однопоставная меленка с маленькою толчеей для льна.
— Позвольте я вам помогу, — говорит ему в эту роковую минуту Александра Ивановна и, взяв
из рук мужа тайком принесенные им ножницы, отрезала с боку своей юбки большой букет и ловко приколола его к фраку смущенного Висленева, меж тем
как генерал под самый нос ему говорил...
С этою целию,
как мы помним, был вызван
из Петербурга Горданов, дела которого тоже в это время находились в положении отчаянном.
Добыть большие деньги Горданов давно знал
каким образом: дело это стояло за сорока тысячами, которые нужны были для расчета с долгами и начала миллионной операции; надо было только освободить от мужа Бодростину и жениться на ней, но
из этих двух дел последнее несомненно устраивалось само собою,
как только устроилось бы первое.
— Кто знает? А
как вы полагаете: возможно ли, чтобы щука выскочила сама
из реки, вспрыгнула человеку в рот и задушила его?
— Конечно, въявь, и в старом своем виде: с безвременною сединой в черных кудрях, с беспечнейшим лицом, отмеченным печатью доброты и кротости, с глазами пылкими, но кроткими, в плаще
из бархата, забывшего свой цвет, и с тонкою длинною шпагой в протертых ножнах. Являлся так,
как Спиридонов видел его на балаганной сцене, когда ярмарочная группа давала свои представления.