Неточные совпадения
Павел Николаевич на первых же порах объявил, что он
будет жить здесь не менее двух месяцев, договорил себе у содержателя гостиницы особого слугу, самого представительного и расторопного изо всего гостиничного штата, лучший экипаж с кучером и парою лошадей, — одним словом, сразу стал не на обыкновенную ногу дюжинного проезжающего, а
был редким и дорогим
гостем.
Все это время Синтянина зорко наблюдала
гостя, но не заметила, чтобы Лариса произвела на него впечатление. Это казалось несколько удивительным, потому что Лариса, прекрасная при дневном свете, теперь при огне матовой лампы
была очаровательна: большие черные глаза ее горели от непривычного и противного ее гордой натуре стеснения присутствием незнакомого человека, тонкие дуги её бровей ломались и сдвигались, а строжайшие линии ее стана блестели серебром на изломах покрывавшего ее белого альпага.
Иосаф Платонович, выпроводив
гостей, счел
было нужным поговорить с сестрой no-сердцу и усадил ее в гостиной на диване, но, перекинувшись двумя-тремя фразами, почувствовал нежелание говорить и ударил отбой.
— Погоди, — начал Горданов, видя, что больной
гость его успокоивается, — погоди, у меня
есть план, я не скрою от тебя, что у меня
есть верный план, по которому я достигну, чего я хочу: я
буду богат… я
буду очень богат.
—
Была несчастлива превыше всяких слов… А вон и
гости жалуют. Пойду навстречу. Прошу же тебя, пожалуйста, веселое лицо и чтобы не очень с нею… Не стоит она ничьей жалости!..
Хозяин сконфузился,
гости присмирели; потом выходка эта с хохотом
была разнесена по городу.
Она, напротив, в этот раз, страдая немножко скукой,
была даже рада посещению Водопьянова и, отдав приказание слуге просить приезжего в гостиную, живо обратилась к находившимся у нее
гостям: Ларисе, Висленеву и Горданову, и сказала: «Рекомендую вам, господа, сейчас войдет оригинал, подобного которому едва ли кто-нибудь из вас видел: он мистик и спирит».
— Ну, прочь мораль! Я не моральна! Скажите-ка нам что-нибудь о переходе душ. Мне очень нравится ваша теория внесения в жизнь готовых способностей, и я ее часто припоминаю: мне часто кажется, что во мне шевелится что-то чужое, но только вовсе не лестное, — добавила она с улыбкой к
гостям. — Не
была ли я, Светозар Владенович, Аспазией или Фриной, во мне прегадкие инстинкты.
— Мы слушаем. Я люблю всякий мистический бред, — заключила Бодростина, обращаясь к
гостям. — В нем
есть очень приятная сторона: он молодит нас, переносит на минуту в детство. Сидишь, слушаешь, не веришь и между тем невольно ноги под себя подбираешь.
Гости у Леты
были вечные, и все
были от нее без ума, и старики, и молодые. Обо всем она имела понятие, обо всем говорила и оригинально, и смело. У нее завелись и поклонники: инвалидный начальник ей объяснялся в прозе и предлагал ей свое «сердце, которое может заменить миллионы», протопоповский сын, приезжавший на каникулы, сочинял ей стихи, в которых плакал, что во все междуканикулярное время он
При этом Водопьянов встал, вынул из бокового кармана большую четырехугольную табакерку красноватого золота и сказал: «Это
было так: она стояла, как я теперь стою, а
гости от нее в таком же расстоянии, как вы от меня.
— Без но, без но: вы сегодня мой милый
гость, — добавила она, лаская его своими бархатными глазами, — а я, конечно,
буду не милою хозяйкой и овладею вами. — Она порывисто двинулась вперед и, встав с места, сказала, — я боюсь, что Висленев лукавит и не пойдет искать моего Бедуина. Дайте мне вашу руку и пройдемтесь по парку, он должен
быть там.
Утро прошло скучно. Глафира Васильевна говорила о спиритизме и о том, что она Водопьянова уважает,
гости зевали. Тотчас после обеда все собрались в город, но Лариса не хотела ехать в свой дом одна с братом и желала, чтоб ее отвезли на хутор к Синтяниной, где
была Форова. Для исполнения этого ее желания Глафира Васильевна устроила переезд в город вроде partie de plaisir; [приятной прогулки (франц.).] они поехали в двух экипажах: Лариса с Бодростиной, а Висленев с Гордановым.
Вскоре по отъезде Ларисы и Форовой вышли и другие
гости, но перед тем майор и Евангел предъявили Подозерову принесенные им из города газеты с литературой Кишенского и Ванскок. Подозеров побледнел, хотя и не
был этим особенно тронут, и ушел спокойно, но на дворе вспомнил, что он будто забыл свою папиросницу и вернулся назад.
— Ну так что же
гость пришел? Они к нам часто
будут ходить.
Исчезновение ее удивило всех, и все бросились отыскивать ее, кто куда вздумал. Искали ее и на кухне, и в сенях, и в саду, и на рубежах на поле, и даже в темной церкви, где, думалось некоторым, не осталась ли она незаметно для всех помолиться и не запер ли ее там сторож? Но все эти поиски
были тщетны, и
гости, и хозяева впали в немалую тревогу.
Но
было за этим ужином шумно и весело и раздавались еще после него оживленные речи, которые не все переговорились под кровлей Евангела до поздней ночи, и опять возобновились в саду, где
гости и провожавший их хозяин остановились на минуту полюбоваться тихим покоем деревьев, трав и цветов, облитых бледно-желтым светом луны.
Это напоминанье
было не особенно приятно для
гостей, но все стали прощаться с сожалением, что поздно, и что надо прощаться с поэтическим попом.
Казимира находила это практичным и потому ни на минуту не поддалась убеждениям Грегуара, а напротив
была непреклонна и явилась в дом к Бодростину именно в обеденный час, когда вся семья и
гости должны
были быть в сборе. Разумеется, не
было это неожиданностью и для Глафиры, которая ждала княгиню во всеоружии своей силы и ловкости. И вот наконец две кометы встретились.
Лариса, пробыв четыре дня у Бодростиной и притом оскорбясь на то, что она здесь
гостила в то самое время, когда муж ее
был в городе, не могла придумать, как ей возвратиться с наибольшим сохранением своего достоинства, сильно страдавшего, по ее мнению, от той невозмутимости, с которою муж отнесся к ее отсутствию. Наблюдательное око Глафиры это видело и предусматривало все, чем можно воспользоваться из этого недовольства.
Для этого визита ею
было выбрано предобеденное время, с тою целью, чтобы в эти часы застать Глафиру одну, без
гостей, и узнать как можно более в возможно короткое время.
Синтяниной хотелось знать: неужто Лара спокойно принимает обидное снисхождение своих мужских
гостей? Майор этого не умел рассказать, но зато он сообщил, что Висленев тоже
был на пиру «беструбной свадьбы» сестры и, говорят, очень всех забавлял и делал различные спиритские прорицания.
Несмотря на близкое присутствие больной,
гости и хозяева
были довольно спокойны; а Висленев казался даже несколько искусственно оживлен и, не глядя в глаза Синтяниной, все заводил речь о каком-то известном ему помещике, который благословил дочь-девушку за женатого и сам их выпроводил.
— Истина, истина: я сам их видел и не могу их не узнать, несмотря на то, что они гримированы мастерски и костюмировались так, как будто целый век проходили в тулупах: эти лица
были ваши
гости — Ворошилов и Перушкин.
В доме собралось много
гостей, приехавших и из деревень, и из города поздравить Михаила Андреевича, который
был очень любезен и весел, вертелся попрыгунчиком пред дамами, отпускал bons mots [Комплименты (франц.).] направо и налево и тряс своими белыми беранжеровскими кудерьками.
— Я им, разумеется, отказал, — продолжал Бодростин. — Помилуйте, сколько дней им
есть в году, когда могут себе делать всякие глупости, какие им придут в голову, так нет, — вот подай им непременно сегодня, когда у меня
гости. — «Ноне, говорят, Михаил Архангел живет, он Божью огненную силу правит: нам в этот самый в его день надыть».
О плане этом никто не высказал никакого мнения, да едва ли о нем не все тотчас же и позабыли. Что же касается до генеральши, то она даже совсем не обращала внимания на эту перемолвку. Ее занимал другой вопрос: где же Лариса? Она глядела на все стороны и видела всех: даже, к немалому своему удивлению, открыла в одном угле Ворошилова, который сидел, утупив свои золотые очки в какой-то кипсек, но Лары между
гостями не
было. Это смутило Синтянину, и она подумала...
Но это
было напрасно: все хотели видеть проказы русской Титании, и вереница экипажей понесла
гостей к Аленину Верху.
Глафира слышала этот переполох и искала от него спасения. Она
была встревожена еще и другою случайностью. Когда, отпустив
гостей, она ушла к себе в будуар, где, под предлогом перемены туалета, хотела наедине переждать тревожные минуты, в двери к ней кто-то слегка стукнул, и когда Глафира откликнулась и оглянулась, пред нею стоял монах.
Сцена оживилась: столпившихся крестьян погнали вон;
гости, кто как мог, отыскали своих лошадей и уехали; труп Бодростина пока прикрыли скатертью, Горданов между тем не дремал: в город уже
было послано известие о крестьянском возмущении, жертвой которого пал бесчеловечно убитый Бодростин. Чтобы подавить возмущение, требовалось войско.
Иван Демьянович встретил
гостя с усвоенною им в последнее время приветливостью, в которой, однако, на этот раз
было еще что-то торжественное, задушевное и серьезное.
Она вышла к нему через несколько минут и не успели они повидаться, как вдруг кто-то позвонил, и прежде чем хозяйка и
гость могли сообразить, кто бы мог
быть этим посетителем, густой бас, осведомлявшийся об Александре Ивановне, выдал майора Форова.
Неточные совпадения
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад
был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь и злость. // Так точно равнодушный
гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав на пир огромный, // Уж
был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он стал чертить в душе своей // Карикатуры всех
гостей.
Они хранили в жизни мирной // Привычки милой старины; // У них на масленице жирной // Водились русские блины; // Два раза в год они говели; // Любили круглые качели, // Подблюдны песни, хоровод; // В день Троицын, когда народ // Зевая слушает молебен, // Умильно на пучок зари // Они роняли слезки три; // Им квас как воздух
был потребен, // И за столом у них
гостям // Носили блюда по чинам.
И я, в закон себе вменяя // Страстей единый произвол, // С толпою чувства разделяя, // Я музу резвую привел // На шум пиров и буйных споров, // Грозы полуночных дозоров; // И к ним в безумные пиры // Она несла свои дары // И как вакханочка резвилась, // За чашей
пела для
гостей, // И молодежь минувших дней // За нею буйно волочилась, // А я гордился меж друзей // Подругой ветреной моей.
Тут
был Проласов, заслуживший // Известность низостью души, // Во всех альбомах притупивший, // St.-Priest, твои карандаши; // В дверях другой диктатор бальный // Стоял картинкою журнальной, // Румян, как вербный херувим, // Затянут, нем и недвижим, // И путешественник залётный, // Перекрахмаленный нахал, // В
гостях улыбку возбуждал // Своей осанкою заботной, // И молча обмененный взор // Ему
был общий приговор.