Неточные совпадения
Все знали, что эта дружба не доведет Ларису до
добра, ибо около Синтяниной
все фальшь и ложь.
— Господь ее знает, девушки ведь почти
все кажутся
добрыми. У малороссиян есть присловье, что будто даже «
все панночки добры».
— Ропшин… это белокурый чухонец, юноша
доброго сердца и небольшой головы, он служит у моего мужа секретарем и находится у
всех благотворительных дам в амишках.
— А, а! буренка! она один раз пьяному казаку
весь хохол на кичке съела, а животина
добрая… питает. Вы из Питера?
— Вот какой бон-тон: «что вам угодно?» А мне ничего от вас, сударь мой, не угодно, — продолжал он, кряхтя, смеясь и щурясь, — я так, совсем так… осведомиться,
все ли в
добром здоровьи мой сосед по имению, Иосаф Платоныч Висленев, и более ничего.
Если во
всем можно находить свою
добрую сторону, то
добрая сторона такой недоброй вещи, как лишение свободы, конечно, заключается только в том, что она дает человеку одно лишнее средство одуматься поневоле.
— Да я дура, что ли, в самом деле, что я этого не понимаю? Нет, я плачу о том, что она точно искра в соломе, так и гляжу, что вспыхнет. Это
все та,
все та, — и Форова заколотила по ладони пальцем. — Это
все оттого, что она предалась этой змее Бодростинихе… Эта подлая Глафирка никогда никого ни до чего
доброго не доведет.
— Это
все равно; я вижу, что у тебя на душе, да Бог с тобой, я тебе очень благодарна, ты была ко мне
добра, но теперь ты совсем переменилась. Бог с тобой, Саша, Бог с тобой!
— Не во
всех, люди дурных намерений в наше время очень цепки и выдержанны, а вот
добрые люди, как вы, у нас на наше горе кипятятся и дают всякой дряни, перевес над собою.
— Она очень
добра ко
всем.
Тут далее мой приятель не слышал ничего, кроме слитного гула, потому что внимание его отвлек очень странный предмет: сначала в отпертой передней послышался легкий шорох и мягкая неровная поступь, а затем в темной двери передней заколебалась и стала фигура ясная, определенная во
всех чертах; лицо веселое и
доброе с оттенком легкой грусти, в плаще из бархата, забывшего свой цвет, в широких шелковых панталонах, в огромных сапогах с раструбами из полинявшей желтой кожи и с широчайшею шляпою с пером, которое было изломано в стебле и, шевелясь, как будто перемигивало с бедностью, глядевшей из
всех прорех одежды и из самых глаз незнакомца.
Ну и
все теперь, спите,
добрые граждане, уж одиннадцать часов, и я хочу спать.
«Это черт знает что! — думал Форов. — Знаю, уверен и не сомневаюсь, что он естественный и презреннейший трус, но что может значить это его спокойствие? Нет ли на нем лат? Да не на
всем же на нем латы? Или… не известили ли они, бездельники, сами полицию и не поведут ли нас
всех отсюда на съезжую? Чего
доброго: от этой дряни
всего можно ожидать».
— Не знаю; я
все потеряла,
все…
все… состояние, друзей и
доброе имя.
«У нее нет ничего, — решил, глядя на нее, Подозеров. — Она не обрежет волос, не забредит коммуной, не откроет швейной:
все это для нее пустяки и утопия; но она и не склонит колена у алтаря и не помирится со скромною ролью простой,
доброй семьянинки. К чему ей прилепиться и чем ей стать? Ей нечем жить, ей не к чему стремиться, а между тем девичья пора уходит, и особенно теперь, после огласки этой гнусной истории, не сладко ей, бедняжке!»
— Ну, увлеклись, доверились…
Все это вздор! Поверьте,
все вздор, кроме одного
добра, которое человек может сделать другому человеку.
— Да что ж ты надо мной смеешься? Разумеется, что не
всем в одно время верить. Ведь они
добрые?
— Нет, это
все не то: это не ты сделал, а Бог так через
добрых людей учинил, чтобы сократить число грехов моих, а ты сам… до сих пор башмаков мне не купил.
Синтянина… но эта уже несла тяготу, с которой не могла сравниться тягота
всех прочих;
все они жили с
добрыми людьми, которых, вдобавок к тому, любили, а та отдала себя человеку, который был мстителен, коварен, холоден…
— Нет будет, будет, если ты не загрубелая тварь, которой не касается человеческое горе, будет, когда ты увидишь, что у этой пары за жизнь пойдет, и вспомнишь, что во
всем этом твой вклад есть. Да, твой, твой, — нечего головой мотать, потому что если бы не ты, она либо братцевым ходом пошла, и тогда нам не было бы до нее дела; либо она была бы простая
добрая мать и жена, и создала бы и себе, и людям счастие, а теперь она что такое?
— Именно черт ее знает что: всякого сметья по лопате и от
всех ворот поворот; а отцы этому делу вы. Да, да, нечего глаза-то на меня лупить; вы не сорванцы, не мерзавцы, а
добрые болтуны, неряхи словесные! Вы хуже негодяев, вреднее, потому что тех как познают, так в три шеи выпроводят, а вас еще жалеть будут.
Теперь здесь, в спиритском кружке Парижа, он делался monsieur Borné, что ему тоже, конечно, не было особенно приятно, но на что он вначале не мог возразить по обязанности притворяться не понимающим французского языка, а потом… потом ему некогда было с этим возиться: его заставили молиться «неведомому богу»; он удивлялся тому, что чертили медиумы, слушал, вдохновлялся, уразумевал, что
все это и сам он может делать не хуже
добрых людей и наконец, получив поручение, для пробы своих способностей, вопросить духов: кто его гений-хранитель? начертал бестрепетною рукой: «Благочестивый Устин».
— А далее?.. А далее?.. Я не знаю, что далее… И она лежала, кусая себе губы, и досадливо вглядывалась в ту страшную духовную нищету свою, которая готовилаей после осуществления ее плана обладать громадным вещественным богатством, и в эти минуты Глафира была человек, более чем
все ее партнеры. Она видела и мысленно измеряла глубину своего падения и слала горькие пени и проклятия тому, кто оторвал ее от дающих опору преданий и опрокинул пред ней
все идеалы простого
добра и простого счастия…
И Евангел сбегал, нанял бодрую тройку ямских коней и через час катил в сумеречной мгле, населяя мреющую даль образами своей фантазии, в которой роились истина,
добро и красота, и красота во
всем: в правде, в
добре, в гармонии. Он всячески старался развлекать молчаливую Лару и
все вдохновлялся,
все говорил и
все старался оправдать,
всему найти извинение. Время пролетело незаметно.
— Нет; она ко мне всегда была
добра, но… я
все это приписываю тому, что о ней так много, много мне говорят: ну, я хуже ее, ну, я не могу быть таким совершенством, но… не убить же мне себя за это.
Внутреннее волнение, которое ощущали обе эти женщины, отняло у них охоту к слову, но зато они в это время обе без речей понимали, в ком эта сила, обессиливающая
все низшие комбинации в человеке, для которого любовь не одно лишь обладанье, а неодолимая тяга к постижению высшего счастия в соревновании существу, нас превышающему в своей силе правды,
добра и самоотвержения.
Подозрения Лары перешли в уверенность, когда ей, под большою, конечно, клятвой, была показана Глафирой фотография, изображающая генеральшу вместе с Гордановым. Ей было страшно и гадко, глядя на это изображение; она видела его и ему не доверяла, но это не мешало ей чаще и чаще размышлять о Горданове. А между тем Горданов, получавший обо
всем этом
добрые сведения от Глафиры, просил Жозефа пособить ему оправдаться пред его сестрой и сказал, что он ждет от нее ответа на его письмо.
Я уважаю тебя, ты хорошая,
добрая, честная женщина; я нередко сама хочу тебя видеть, но когда мы свидимся… в меня просто вселяется дьявол, и… прости меня, сделай милость, я не хотела бы сказать тебе то, что сейчас должно быть скажу: я ненавижу тебя за
все и особенно за твою заботу обо мне.
— Слушай, — говорил он вдруг, выскакивая к Бодростину из-за стога сена на лугу, пред
всем народом, — слушай,
добрая душа: сошли старого дядьку на поселение! Право, сошли, а то тебе здесь при мне неспокойно.
— Прекрасно; теперь прошу вас не делать ни малейшего шага к каким-нибудь сближениям с Гордановым — это вас погубит. Поверьте, что я не ревнив и это во мне говорит не ревность, а желание вам
добра. На вас падает подозрение, что вы хотели извести Бодростина для того, чтобы выйти замуж за Горданова… Благоразумие заставляет прежде
всего опрокинуть это подозрение. Далее, я останусь здесь на вашей половине…
А что касается его выстрела в Горданова, то он стрелял потому, что Горданов, известный мерзавец и в жизни, и в теории, делал ему разные страшные подлости: клеветал на него, соблазнил его сестру, выставлял его не раз дураком и глупцом и наконец даже давал ему подлый совет идти к скопцам, а сам хотел жениться на Бодростиной, с которой он, вероятно,
все время состоял в интимных отношениях, между тем как она давно дала Висленеву обещание, что, овдовев, пойдет замуж не за Горданова, а за него, и он этим дорожил, потому что хотел ее освободить от среды и имел в виду, получив вместе с нею состояние, построить школы и завести хорошие библиотеки и вообще завести много
доброго, чего не делал Бодростин.
Да-с, я ведь происхожу из кантонистов; я был простой солдат, простой и
добрый солдат-товарищ; мать свою почитал, а как эта проклятая пуля в меня попала, я пошел в чины, сделался генералом и
всю жизнь мою не вспомнил бога.
Замыкаю же сие мое обширное послание к вам тою вестью, что я о вас обо
всех молюсь, желаю вам здоровья и
всех благ, и утверждаю и вас в истине, что
все бывает ко благу, так как и в сем трепетном деле, которое мы недавно только пережили, вам, государь Иван Демьянович, тоже дана, по моему мнению,
добрая наука: вам, вечно надеявшимся на силу земной власти, окончание гордановского дела может служить уроком, что нет того суда, при котором торжество истины было бы неизбежно.
Неточные совпадения
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли
всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был
добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет
добрый малой, // Как вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И да и нет.
Меж ими
всё рождало споры // И к размышлению влекло: // Племен минувших договоры, // Плоды наук,
добро и зло, // И предрассудки вековые, // И гроба тайны роковые, // Судьба и жизнь в свою чреду, — //
Всё подвергалось их суду. // Поэт в жару своих суждений // Читал, забывшись, между тем // Отрывки северных поэм, // И снисходительный Евгений, // Хоть их не много понимал, // Прилежно юноше внимал.
Татьяна любопытным взором // На воск потопленный глядит: // Он чудно вылитым узором // Ей что-то чудное гласит; // Из блюда, полного водою, // Выходят кольца чередою; // И вынулось колечко ей // Под песенку старинных дней: // «Там мужички-то
всё богаты, // Гребут лопатой серебро; // Кому поем, тому
добро // И слава!» Но сулит утраты // Сей песни жалостный напев; // Милей кошурка сердцу дев.
Пошли приветы, поздравленья: // Татьяна
всех благодарит. // Когда же дело до Евгенья // Дошло, то девы томный вид, // Ее смущение, усталость // В его душе родили жалость: // Он молча поклонился ей; // Но как-то взор его очей // Был чудно нежен. Оттого ли, // Что он и вправду тронут был, // Иль он, кокетствуя, шалил, // Невольно ль, иль из
доброй воли, // Но взор сей нежность изъявил: // Он сердце Тани оживил.