Неточные совпадения
Старик Гриневич, врач старого закала, лечивший людей бузиной да ромашкой, и то перекрестясь, и писавший вверху рецептов: «cum Deo», [
с Богом (лат.).] разведав, в чем заключается вина Иосафа Платоновича, и узнав, что
с ним и по
его вине обречены к страданиям многие, поморщился и сказал дочери...
По стенам висят несколько гравюр и литографий, между которыми самое видное место занимают Ревекка
с овцами у колодца; Лаван, обыскивающий походный шатер Рахили, укравшей
его богов, и пара замечательных по своей красоте и статности лошадей в английских седлах; на одной сидит жокей, другая идет в поводу, без седока.
— Ну и слава
богу, что у тебя все хорошо, — сказал
он. — Ты сколько же берешь нынче в год за дом
с Синтяниных?
— Ах, полно
бога ради, цена, которую
они платят, мне ровесница. Синтянин,
с тех пор как выехали Гриневичи, платит за этот дом шестьсот рублей, не я же стану набавлять на
них…
С какой стати?
— Ну,
Бог с тобой!.. А как же это?.. — заговорил
он, не зная что спросить. — Да!.. Зачем же
они поехали в такую пору?
Дремучий семинарист возвращался домой
с пира, заданного
его приятелем, актером Бабиневичем, обвенчавшимся вчера на фавориткой княжеской танцовщице, после чего все, кроме князя и новобрачной, совершали возлияние
богам в сосновом бору Крестовского острова, на мыске за Русским трактиром.
Через пять минут полицейский вывел из этой квартиры Висленева и увез
его с собою в участок, а Меридианов, совсем как был одетый, спал мертвым сном, ворча изредка: «нет, я пива больше не могу, — убей меня
бог, не могу!»
Да; а ты вот молчишь… ты, которой поручала ее мать, которою покойница, можно сказать, клялась и божилась в последние дни, ты молчишь; Форов, этот ненавистный человек, который… все-таки ей по мне приходится дядя, тоже молчит, да свои нигилистические рацеи разводит; поп Евангел, эта ваша кротость сердечная, который, по вашим словам, живой
Бога узрит,
с которым Лара, бывало, обо всем говорит, и
он теперь только и знает, что бородой трясет, да своими широкими рукавицами размахивает; а этот… этот Андрей… ах, пропади
он, не помянись мне
его ненавистное имя!..
«Призвав Всемогущего
Бога, которому верую и суда которого несомненно ожидаю, я, Александра Синтянина, рожденная Гриневич, пожелала и решилась собственноручно написать нижеследующую мою исповедь. Делаю это
с тою целию, чтобы бумага эта была вскрыта, когда не будет на свете меня и других лиц, которых я должна коснуться в этих строках: пусть эти строки мои представят мои дела в истинном
их свете, а не в том, в каком
их толковали все знавшие меня при жизни.
Что касается до Горданова, Подозерова и Висленева, то о
них вспомнили только на другой день и, ввиду болезненного состояния Горданова и Подозерова, подчинили
их домашнему аресту в
их собственных квартирах; когда же пришли к Висленеву
с тем, чтобы пригласить
его переехать на гауптвахту, то нашли в
его комнате только обрывки газетных листов, которыми Иосаф Платонович обертывал вещи; сам же
он еще вчера вечером уехал
бог весть куда.
И
с тех пор она начала нежно за
ним ухаживать и положила в сердце своем надежду «привести
его к
Богу»; но это ей никогда не удавалось и не удалось до сих пор.
Затем
он сошелся у той же Синтяниной
с отцом Евангелом и заспорил было на свои любимые темы о несообразности вещественного поста, о словесной молитве, о священстве, которое
он назвал «сословием духовных адвокатов»; но начитанный и либеральный Евангел шутя оконфузил майора и шутя успокоил
его словами, что «не ядый о Господе не ест, ибо лишает себя для
Бога, и ядый о Господе ест, ибо вкушая хвалит
Бога».
Теперь здесь, в спиритском кружке Парижа,
он делался monsieur Borné, что
ему тоже, конечно, не было особенно приятно, но на что
он вначале не мог возразить по обязанности притворяться не понимающим французского языка, а потом… потом
ему некогда было
с этим возиться:
его заставили молиться «неведомому
богу»;
он удивлялся тому, что чертили медиумы, слушал, вдохновлялся, уразумевал, что все это и сам
он может делать не хуже добрых людей и наконец, получив поручение, для пробы своих способностей, вопросить духов: кто
его гений-хранитель? начертал бестрепетною рукой: «Благочестивый Устин».
Изо всех имен христианских писателей Жозеф
с великою натугой мог припомнить одно имя Блаженного Августина и хотел
его объявить и записать своим покровителем, но… но написал, вместо Блаженный Августин «Благочестивый Устин», то есть вместо почтенного авторитетного духа записал какого-то незнакомца, который
бог весть кто и невесть от кого назван «благочестивым».
— Нет, за что же-с? За что же? — жалостно вопиял
он к Грегуару, — ну, скажите,
бога ради, ну кто же в свою жизнь был
богу не грешен, царю не виноват? Ну, она очень хорошенькая женщинка, даже милая женщинка,
с талантами,
с лоском, ну, я бывал, но помилуйте, чтобы подвести меня под такую глупую штуку, как покража ребенка… Ну, зачем мне было
его сбывать?
— Merci, [Спасибо (франц.).] — молвила
ему с ласковым наклонением головы Глафира. — Не потяготитесь
им ради
бога:
он так жалок и несчастен.
И вы, Лариса Платоновна, когда вам
Бог дарует дочку, подобную вам своею красой, блюдите,
Бога ради, сей прелестный цветок от дыхания лести и, сделайте милость, воспрепятствуйте этому грубому мнению, которое имеет насчет красоты ваш циник-дядя:
он врет, что красотой успешнее играть на низших регистрах; нет-с, красота, как совершенство природы, должна брать могучие и гармоничные аккорды на самых высших регистрах.
— Да, брат, говори-ка ты… «мешок
с костями». Нет,
оно, ей-богу, страшно.
Этот неловкий вопрос бросил некоторый свет на то, что сделано
с бедной Ларой. Александра Ивановна поспешила ответить, что она об этом не думала, но что, вероятно, если б оказалось, что ее
бог наказал человеком, который, принявши от нее любовь, еще готов принять и даже потребовать ее отречения от любви к
нему для
его счастия, то она бы… пропала.
—
Он у Горданова. Благодарите
Бога, что я не дал вам видеться
с ним: вы будете свободны от одного подозрения, но на этом не конец; чтоб опровергнуть общее мнение, что вы хотите выйти замуж за Горданова, я хочу на вас жениться.
— Не знаю;
его взял мой муж. Я бросилась ее искать: мы обыскали весь хутор, звали ее по полям, по дороге, по лесу, и тут на том месте, где… нынче добывали огонь, встретилась
с Ворошиловым и этим… каким-то человеком…
Они тоже искали что-то
с фонарем и сказали нам, чтобы мы ехали сюда.
Бога ради посылайте поскорее людей во все места искать ее.
— Да-с, слава
богу, слава
ему, — отвечал генерал и, не сводя глаз
с картины и переменив тон, продолжал, — вы знаете, я наконец решился сделать себе операцию: хочу, чтобы вынули эту проклятую пулю.
«До последнего конца своего (читал генерал) она не возроптала и не укорила Провидение даже за то, что не могла осенить себя крестным знамением правой руки, но должна была делать это левою, чем и доказала, что у иных людей, против всякого поверья, и
с левой стороны черта нет, а у иных
он и десницею орудует, как у любезного духовного сына моего Павла Николаевича, который пред смертью и
с Богом пококетничал.
— Свыше меры. Наказан страшно темный путь в ее делах. Сей муж ее — ужасный человек-с:
он непременно тайну какую-нибудь ее имеет в руках…
Бог знает: говорят, что завещание, которым ей досталось все — подложно, и будто бы в
его руках есть тому все доказательства; но что-нибудь да есть нечисто: иначе она
ему не отдала бы всего, а ведь она в таком бывает положении, что почасту в рубле нуждается!
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В
нем злую храбрость выхвалял: //
Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье //
Он отличился, смело в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести
бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм:
он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и
нем.
Здесь
с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал
он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай
Бог душе
его спасенье, // А косточкам
его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Но, может быть, такого рода // Картины вас не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного не много тут. // Согретый вдохновенья
богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег; //
Он вас пленит, я в том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться не намерен // Ни
с ним покамест, ни
с тобой, // Певец финляндки молодой!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот
Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука //
С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть
ему, // Чтоб
он не говорил ни слова, // Чтоб
он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне
их и перечесть». —