Неточные совпадения
Дело в том, что Тарантьев мастер был только говорить; на словах
он решал все ясно и легко, особенно что касалось других; но как только нужно было двинуть пальцем, тронуться
с места — словом, применить
им же созданную теорию к делу и дать
ему практический ход, оказать распорядительность, быстроту, —
он был совсем другой человек: тут
его не хватало —
ему вдруг и тяжело делалось, и нездоровилось, то неловко, то другое дело случится, за которое
он тоже не примется, а если и примется, так не дай
Бог что выйдет.
Он был взяточник в душе, по теории, ухитрялся брать взятки, за неимением дел и просителей,
с сослуживцев,
с приятелей,
Бог знает как и за что — заставлял, где и кого только мог, то хитростью, то назойливостью, угощать себя, требовал от всех незаслуженного уважения, был придирчив.
Его никогда не смущал стыд за поношенное платье, но
он не чужд был тревоги, если в перспективе дня не было у
него громадного обеда,
с приличным количеством вина и водки.
— Ну, оставим это! — прервал
его Илья Ильич. — Ты иди
с Богом, куда хотел, а я вот
с Иваном Алексеевичем напишу все эти письма да постараюсь поскорей набросать на бумагу план-то свой: уж кстати заодно делать…
Исстрадался Илья Ильич от страха и тоски на службе даже и при добром, снисходительном начальнике.
Бог знает, что сталось бы
с ним, если б
он попался к строгому и взыскательному!
Получая, без всяких лукавых ухищрений,
с имения столько дохода, сколько нужно было
ему, чтоб каждый день обедать и ужинать без меры,
с семьей и разными гостями,
он благодарил
Бога и считал грехом стараться приобретать больше.
Если приказчик приносил
ему две тысячи, спрятав третью в карман, и со слезами ссылался на град, засухи, неурожай, старик Обломов крестился и тоже со слезами приговаривал: «Воля Божья;
с Богом спорить не станешь! Надо благодарить Господа и за то, что есть».
Не дай
Бог, когда Захар воспламенится усердием угодить барину и вздумает все убрать, вычистить, установить, живо, разом привести в порядок! Бедам и убыткам не бывает конца: едва ли неприятельский солдат, ворвавшись в дом, нанесет столько вреда. Начиналась ломка, паденье разных вещей, битье посуды, опрокидыванье стульев; кончалось тем, что надо было
его выгнать из комнаты, или
он сам уходил
с бранью и
с проклятиями.
— Ну, теперь иди
с Богом! — сказал
он примирительным тоном Захару. — Да постой, дай еще квасу! В горле совсем пересохло: сам бы догадался — слышишь, барин хрипит? До чего довел!
— И я бы тоже… хотел… — говорил
он, мигая
с трудом, — что-нибудь такое… Разве природа уж так обидела меня… Да нет, слава
Богу… жаловаться нельзя…
— Что ты,
Бог с тобой! Теперь гулять, — отвечает она, — сыро, ножки простудишь; и страшно: в лесу теперь леший ходит,
он уносит маленьких детей.
— Оттреплет этакий барин! — говорил Захар. — Такая добрая душа; да это золото — а не барин, дай
Бог ему здоровья! Я у
него как в царствии небесном: ни нужды никакой не знаю, отроду дураком не назвал; живу в добре, в покое, ем
с его стола, уйду, куда хочу, — вот что!.. А в деревне у меня особый дом, особый огород, отсыпной хлеб; мужики все в пояс мне! Я и управляющий и можедом! А вы-то
с своим…
— Ну, брат Андрей, и ты то же! Один толковый человек и был, и тот
с ума спятил. Кто же ездит в Америку и Египет! Англичане: так уж те так Господом
Богом устроены; да и негде
им жить-то у себя. А у нас кто поедет? Разве отчаянный какой-нибудь, кому жизнь нипочем.
— Как, ты и это помнишь, Андрей? Как же! Я мечтал
с ними, нашептывал надежды на будущее, развивал планы, мысли и… чувства тоже, тихонько от тебя, чтоб ты на смех не поднял. Там все это и умерло, больше не повторялось никогда! Да и куда делось все — отчего погасло? Непостижимо! Ведь ни бурь, ни потрясений не было у меня; не терял я ничего; никакое ярмо не тяготит моей совести: она чиста, как стекло; никакой удар не убил во мне самолюбия, а так,
Бог знает отчего, все пропадает!
«Чему ж улыбаться? — продолжал думать Обломов. — Если у ней есть сколько-нибудь сердца,
оно должно бы замереть, облиться кровью от жалости, а она… ну,
Бог с ней! Перестану думать! Вот только съезжу сегодня отобедаю — и ни ногой».
«Что это
с ней? Что она теперь думает, чувствует? — терзался
он вопросами. — Ей-богу, ничего не понимаю!»
Многое, что не досказано, к чему можно бы подойти
с лукавым вопросом, было между
ними решено без слов, без объяснений,
Бог знает как, но воротиться к тому уже нельзя.
— Вот вы о старом халате! — сказал
он. — Я жду, душа замерла у меня от нетерпения слышать, как из сердца у вас порывается чувство, каким именем назовете вы эти порывы, а вы…
Бог с вами, Ольга! Да, я влюблен в вас и говорю, что без этого нет и прямой любви: ни в отца, ни в мать, ни в няньку не влюбляются, а любят
их…
— Ради
Бога, Ольга, скорей домой! —
с беспокойством говорил
он.
— Послушайте, — ласково, но
с волнением заговорил Обломов, — мои люди болтают разный вздор; вы, ради
Бога, не верьте
им.
—
Они советуют вам ехать туда, — сказал Иван Матвеевич. — Что же-с: тысячу двести верст не
Бог знает что! Через неделю установится дорога, вот и съездили бы.
— Что ты говоришь, Андрей! — сказал
он, вставая
с места. — Поедем, ради
Бога, сейчас, сию минуту: я у ног ее выпрошу прошение…
— Нет, ради
Бога, нет! — бросившись к
нему, схватив
его опять за руку,
с испугом и мольбой заговорила она. — Пожалейте меня: что со мной будет?
— Да выпей, Андрей, право, выпей: славная водка! Ольга Сергевна тебе этакой не сделает! — говорил
он нетвердо. — Она споет Casta diva, а водки сделать не умеет так! И пирога такого
с цыплятами и грибами не сделает! Так пекли только, бывало, в Обломовке да вот здесь! И что еще хорошо, так это то, что не повар: тот
Бог знает какими руками заправляет пирог, а Агафья Матвевна — сама опрятность!
Но теперь она уверовала в Андрея не слепо, а
с сознаньем, и в
нем воплотился ее идеал мужского совершенства. Чем больше, чем сознательнее она веровала в
него, тем труднее было
ему держаться на одной высоте, быть героем не ума ее и сердца только, но и воображения. А она веровала в
него так, что не признавала между
ним и собой другого посредника, другой инстанции, кроме
Бога.
— Знаю, чувствую… Ах, Андрей, все я чувствую, все понимаю: мне давно совестно жить на свете! Но не могу идти
с тобой твоей дорогой, если б даже захотел… Может быть, в последний раз было еще возможно. Теперь… (
он опустил глаза и промолчал
с минуту) теперь поздно… Иди и не останавливайся надо мной. Я стою твоей дружбы — это
Бог видит, но не стою твоих хлопот.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В
нем злую храбрость выхвалял: //
Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье //
Он отличился, смело в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести
бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм:
он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и
нем.
Здесь
с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал
он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай
Бог душе
его спасенье, // А косточкам
его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Но, может быть, такого рода // Картины вас не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного не много тут. // Согретый вдохновенья
богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег; //
Он вас пленит, я в том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться не намерен // Ни
с ним покамест, ни
с тобой, // Певец финляндки молодой!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот
Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука //
С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть
ему, // Чтоб
он не говорил ни слова, // Чтоб
он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне
их и перечесть». —