Неточные совпадения
— А что я вас
хотел просить, почтеннейший Лев Александрович, — вкрадчиво начал он, улыбаясь приятельски-сладкой улыбкой и взяв за пуговицу своего собеседника. — Малый, кажется мне, очень, очень подозрительный… Мы себе засядем будто в картишки, а вы поговорите
с ним — хоть там, хоть в этой комнате; вызовите его на разговорец на эдакий… пускай-ко выскажется немножко… Это для нас, право же, не бесполезно
будет…
Поручик, юный годами и опытностью,
хотя и знал, что у русских мужиков
есть обычай встречать
с хлебом и солью, однако полагал, что это делается не более как для проформы, вроде того, как подчиненные являются иногда к начальству
с ничего не значащими и ничего не выражающими рапортами; а теперь, в настоящих обстоятельствах, присутствие этого стола
с этими стариками показалось ему даже, в некотором смысле, дерзостью: помилуйте, тут люди намереваются одной собственной особой, одним своим появлением задать этому мужичью доброго трепету, а тут вдруг, вовсе уж и без малейших признаков какого бы то ни
было страха, выходят прямо перед ним, лицом к лицу, два какие-то человека, да еще со своими поднесениями!
— Бунтовщики!.. Обмануть надеетесь!.. Задобрить
хотите! — закричал и затопал он на стариков. — Тут
с бунтовщиками угощаться не станут! К вам приехали порядок водворять, а не
есть тут
с вами!.. Вон отсюда!.. Убрать все это сейчас же!.. Вот я вас!
— Земля по закону — господская, и вы если не
хотите сносить
с нее усадьбу, должны выкуп платить по соглашению. Затем, перехожу я к душевому наделу: для вас же, дураков, для вашей же собственной пользы и выгоды, чтобы вам же облегчение сделать, вместо платежа за землю по душевому наделу, вам пока предлагают работу, то
есть замену денег личным трудом, а не барщину, и ведь это только пока.
— Эва-ся нет!.. Как нет!.. Мы доподлинно знаем, что
есть, — возражали ему
с явными улыбками недоверия. — Это господа, значит, только нам-то казать не
хотят, а что
есть, так это точно, что
есть! Мы уж известны в том!
Солдат, в награду за неудобно проведенную ночь, приказано
было, по совету Пшецыньского, расставить по крестьянским избам, в виде экзекуции,
с полным правом для каждого воина требовать от своих хозяев всего, чего
захочет, относительно пищи и прочих удобств житейских.
— Нам нужна женщина-работник, женщина-товарищ, женщина-человек, а вернее сказать — женщина-самка, — продолжал Полояров, — а эта гнилая женственность, это один только изящный разврат, который из вашего брата делает кукол. Это все эстетика! (последнее слово
было произнесено
с особенным презрением). Лубянская,
хотите, что ли, папироску? Бавфра, что называется, Сампсон крепкий.
— Нет, батюшка, извините меня, старика, а скажу я вам по-солдатски! — решительным тоном завершил Петр Петрович. — Дело это я почитаю, ровно царскую службу мою, святым делом, и взялся я за него, на старости лет,
с молитвой да
с Божьим благословением, так уж дьявола-то тешить этим делом мне не приходится. Я, сударь мой,
хочу обучать ребят, чтоб они
были добрыми христианами да честными русскими людьми. Мне за них отчет Богу давать придется; так уж не смущайте вы нашего дела!
— Ну, я насчет галантерейностей не мастер! Это все рутина-с!.. Я, извините, забываю все, что в вас эта барская закваска сидит. Я
хотел только спросить, чего это вы так ухмыляетесь, на меня глядючи? Изволили вы найти в моих словах что-нибудь смешное и несообразное? Любопытно
было бы знать, что именно?
— Может
быть, оно и очень глупо, — отвечал он
с усмешкой, — и спорить об этом мы
с вами, конечно, не станем, но… если меня вызывают, я не считаю себя вправе отказаться, чтобы не подать повод,
хотя бы даже и господину Подвиляньскому, обозвать меня малодушным трусом. Передайте ему, господа, что я согласен.
Но беда произошла
с водевилем: все дамы непременно
хотели играть первую роль, и не иначе как первую, но никто не желал играть старуху; еще менее того нашлось желающих взять на себя роль горничной, которая
была единогласно сочтена за роль предосудительную и унизительную.
Майор снова начинал тревожиться и сердиться. «Ведь эдакая, право, скверная, упрямая девчонка! Характер-то какой настойчивый!.. Это
хочет, чтобы я покорился, чтобы я первым прощения просил да по ее бы сделал… Ну, уж нет-с, извините! Этого не
будет! Этого нельзя-с!.. Да-с, этого нельзя-с!.. Из-за пустой поблажки да честных, хороших людей обижать, это называется бабством! А я не баба, и бабой не
буду!.. Да-с, не
буду бабой я! вот что!»
— Если
хотите поступать, я могу объяснить вам все дело, как и что, одним словом, весь ход, всю процедуру… Научу, как устроиться, заочно
с профессорами познакомлю, то
есть дам их характеристики… Ну, а кроме того,
есть там у меня товарищи кое-какие, могу познакомить, дам письма, это все ведь на первое время необходимо в чужом городе.
Как часто бывает
с человеком, который в критическую минуту полнейшего отсутствия каких бы то ни
было денег начинает вдруг шарить по всем карманам старого своего платья, в чаянии авось-либо обретется где какой-нибудь забытый, завалящий двугривенник,
хотя сам в то же время почти вполне убежден, что двугривенника в жилетках нет и
быть не может, — так точно и Ардальон Полояров, ходючи по комнате, присел к столу и почти безотчетно стал рыться в ящиках, перебирая старые бумаги, словно бы они могли вдруг подать ему какой-нибудь дельный, практический совет.
На лист глядели
с любопытством, но в каждой почти голове царило недоуменье и сомнение. Манифест давал уже так много, что невольно рождался в душе вопрос: да уж точно ли правда все это? —
хотя,
быть может, каждый не прочь бы
был воспользоваться его широкими посулами. Перспектива казалась заманчивою.
Граф поклонился ему точно так же, как и хозяевам, то
есть почтительно и в то же время
с неимоверным,
хотя и притворно-скромным достоинством: «Древнеродовитый магнат, я нахожусь, по воле политических обстоятельств, в отчуждении и несчастии, крест которых, впрочем, сумею нести на себе
с полным человеческим и гордо-молчаливым достоинством» — вот что выражал молчаливый поклон его.
На это начальство отвечало, что
с него требуют, чтобы матрикулы
были подписаны, а потому оно должно настаивать на исполнении этого, а там студенты могут делать, что
хотят.
Столичные власти старались успокоить взволнованную массу и убеждали, что депутаты никак не
будут арестованы, а что они, власти, просто
хотят только переговорить немного
с ними и поэтому просят господ студентов нимало не беспокоиться, а возвратиться во двор и без опасений продолжать свою сходку.
Он, конечно, более всего не
хотел быть арестован правительственной полицией: вся неприятная сторона такого ареста и все лишения, сопряженные
с ним, говорили слишком громко в пользу того, чтобы всячески стараться избежать их, особенно после этой беседы
с Василием Свиткой.
— Моя прислуга — лакей и девушка знают меня
с детства и очень мне преданы. Они такие же поляки, как и я, и потому опасаться их нечего! — успокоила графиня; — а что касается моих знакомых, то
хотя бы кто из них и узнал как-нибудь, — так что ж? У меня
есть пятилетний сын, которому нужен уже гувернер. Для моих знакомых вы гувернер моего сына.
— Я вас прошу нимало не стесняться! — в высшей степени любезно предложила она; —
хотите остаться здесь — располагайтесь, как у себя дома, а нет — пойдемте ко мне, посидим, поболтаем еще. Я
с вами тоже не
буду церемониться, и когда
захочу спать, то так и скажу вам, тогда вы меня оставите.
Хотя все это
было сделано и сказано опять-таки
с каким-то присущим этой женщине сценическим эффектом, но эффект удался как нельзя более: он вполне подействовал на юношу, и Хвалынцев
с глубоким, почти благоговейным уважением посмотрел на графиню Цезарину.
Чарыковский подал ему свою визитную карточку, на которой
был его адрес. Хвалынцев поблагодарил его и обещал приехать.
Хотя за все эти дни он уже так успел привыкнуть к своей замкнутости, которая стала ему мила и приятна постоянным обществом умной и молодой женщины, и
хотя в первую минуту он даже
с затаенным неудовольствием встретил приглашение капитана, однако же поощрительный, веселый взгляд графини заставил его поколебаться. «К тому же и она нынче не дома», — подумал он и согласился.
Хотя в этом и не
было забвения прошлого, но он принес ей
с собою то, что в ее думах и воспоминаниях все менее и менее оставалось теперь едкой горечи и тоскливого гнета.
На такое дело он ни на минуту не призадумался бы ухлопать все свое состояньишко. Но Фрумкин,
хотя и очень сочувствовал такой идее, однако же находил, что сначала практичнее
было бы устроить дело книжной торговли
с общественной читальней, которая могла служить общим центром для людей своего кружка, а при книжной торговле можно сперва, в виде подготовительного опыта, заняться изданием отдельных хороших книжек, преимущественно по части переводов, а потом уже приступить и к журналу.
— Эх, брат Анютка! — заметил он ей потом, неодобрительно качая головою, — совсем ты без меня испортилась, как я погляжу! То
есть вся моя работа над тобой словно б ни к черту!.. теперь
хотя сызнова начинай! А кстати: у тебя
с собою деньги-то
есть? — спросил он тут же деловым тоном. — Сколько денег-то?
Захочет, например, дворник принести дров и воды, ну
есть дрова
с водою, а не
захочет — сидят без того и другого.
Анцыфрова ругают, что сапоги скверно вычистил; князя, что помои середь комнаты разлил; Лидиньку за то, что самовар
с чадом принесла, Полоярова за то, что холодно, а вдовушку за то, что косички расплетает да сидит себе за своими пудрами и кольдкремами, тогда как тут люди просто издыхают: так чаю
пить хотят!
Хотя обеды и не всегда удовлетворяли достодолжной доброкачественности,
хотя в грязноватом на вид бульоне и плавали подчас перья или волосы стряпухи, а говядина иногда уподоблялась скорее зажаренной подошве, чем говядине, тем не менее члены-состольники стоически переваривали все это «из принципа»: посещая эту кухмистерскую, они «поддерживали принцип» и притом уже
были уверены, что ни один пошляк и подлец сюда не проникнет и не
будет есть с ними перлового супа.
Пискунок
был самый верный раб ее; она делала
с ним все, что
хотела, держала его на посылках, на побегушках, заставляла обделывать разные свои делишки и в иную злую минуту изливала на нем свои душевные ощущения и капризы, так что в коммуне не в редкость
было услышать пронзительный, бранящийся голос Лидиньки и жалобный визг пискуна.
Лидинька Затц, забравшись сначала в самую середину одного ряда стульев, где она завела громогласную беседу
с несколькими своими знакомцами и знакомками,
захотела пробраться тоже поближе к кафедре; но так как и в ту, и в другую сторону проход
был весьма затруднителен, по причине множества столпившегося народу, то она не долго думая подобрала юбку и зашагала целиком по стульям, валяя напрямик через спинки и крича во весь голос: — «Полояров!
Однажды вдовушка Сусанна исчезла и ночевать не вернулась. Малгоржан очень тревожился. Прошли еще сутки, а вдовушки нет как нет. Малгоржана уже начинали мучить некоторые темные предчувствия. Он уж замышлял
было подавать в полицию объявку об исчезновении «кузинки», как вдруг на третий день утром Лидинька Затц получила
с городской почты письмо.
Хотя это письмо и
было адресовано на ее имя, но содержание его относилось ко всем вообще. Это
было, в некотором роде, послание соборное.
— Н-да-с! И еще в том самом нумере, где Пестель сидел. Вот мы, батюшка, как! Это мне после плац-майор сообщил. «
Хотя мы, говорит, и принуждены
были вас арестовать, но зато, говорит, вы сидите в том самом каземате, в котором знаменитый Пестель сидел». Ха-ха-ха!.. Как вам это нравится?.. а? хорошо-с? Нет, каково утешенье-то!.. Чудаки, ей-Богу!
Впрочем, Анцыфров правил где-то,
с грехом пополам, корректуру,
хотя сам и не особенно силен
был по части орфографии, а Малгоржан нашел себе «урок», обучать по-русски какого-то восточного человека из «восточных конвойных князей», который, кроме платы, угощал его еще и шашлык-кебабом.
Погода стала теплая: даже
было жарко, что становилось особенно ощутительно после холодной, дождливой и, можно сказать, суровой весны. Вторая половина мая стояла
хотя сухая, но очень холодная. Порывистые, северо-западные ветры дули
с редким постоянством.
Приказчики разгоняли их, дубася по чем попало железными замками, звали полицейских офицеров и солдат; но те и сами не знали, в какую им сторону идти и брать ли этих господ, от которых
хотя и припахивало водкой, но которые по большей части одеты
были прилично, называли себя дворянами или чиновниками и
с примерным бескорыстием усердствовали в разбитии дверей тех лавок, хозяева которых не успевали вовремя явиться на место.
— Кто? А, например, хоть этот Лука Благоприобретов. Признаться сказать, если что и заставило меня поближе подойти к ним, там именно эта оригинальная личность,
с ее фанатической верой,
с ее упорным трудом. Ведь это же человек честный, а он
был для меня совсем новым, невиданным явлением жизни. Вот, если
хотите, мое оправдание.