Неточные совпадения
Накануне, в 9-м часу вечера, приехал господин
с чемоданом, занял нумер, отдал для прописки свой паспорт, спросил себе чаю и котлетку, сказал, чтоб его не тревожили вечером, потому что он устал и
хочет спать, но чтобы завтра непременно разбудили в 8 часов, потому что у него
есть спешные дела, запер дверь нумера и, пошумев ножом и вилкою, пошумев чайным прибором, скоро притих, — видно, заснул.
— Маменька, прежде я только не любила вас; а со вчерашнего вечера мне стало вас и жалко. У вас
было много горя, и оттого вы стали такая. Я прежде не говорила
с вами, а теперь
хочу говорить, только когда вы не
будете сердиться. Поговорим тогда хорошенько, как прежде не говорили.
Как женщина прямая, я изложу вам основания такого моего мнения
с полною ясностью,
хотя некоторые из них и щекотливы для вашего слуха, — впрочем, малейшего вашего слова
будет достаточно, чтобы я остановилась.
— Я и не употребляла б их, если бы полагала, что она
будет вашею женою. Но я и начала
с тою целью, чтобы объяснить вам, что этого не
будет и почему не
будет. Дайте же мне докончить. Тогда вы можете свободно порицать меня за те выражения, которые тогда останутся неуместны по вашему мнению, но теперь дайте мне докончить. Я
хочу сказать, что ваша любовница, это существо без имени, без воспитания, без поведения, без чувства, — даже она пристыдила вас, даже она поняла все неприличие вашего намерения…
Обстоятельства
были так трудны, что Марья Алексевна только махнула рукою. То же самое случилось и
с Наполеоном после Ватерлооской битвы, когда маршал Груши оказался глуп, как Павел Константиныч, а Лафайет стал буянить, как Верочка: Наполеон тоже бился, бился, совершал чудеса искусства, — и остался не при чем, и мог только махнуть рукой и сказать: отрекаюсь от всего, делай, кто
хочет, что
хочет и
с собою, и со мною.
Марья Алексевна вошла в комнату и в порыве чувства
хотела благословить милых детей без формальности, то
есть без Павла Константиныча, потом позвать его и благословить парадно. Сторешников разбил половину ее радости, объяснив ей
с поцелуями, что Вера Павловна,
хотя и не согласилась, но и не отказала, а отложила ответ. Плохо, но все-таки хорошо сравнительно
с тем, что
было.
Но если так, зачем же она не скажет Марье Алексевне: матушка, я
хочу одного
с вами,
будьте спокойны!
Марья Алексевна
хотела сделать большой вечер в день рождения Верочки, а Верочка упрашивала, чтобы не звали никаких гостей; одной хотелось устроить выставку жениха, другой выставка
была тяжела. Поладили на том, чтоб сделать самый маленький вечер, пригласить лишь несколько человек близких знакомых. Позвали сослуживцев (конечно, постарше чинами и повыше должностями) Павла Константиныча, двух приятельниц Марьи Алексевны, трех девушек, которые
были короче других
с Верочкой.
— Мы все говорили обо мне, — начал Лопухов: — а ведь это очень нелюбезно
с моей стороны, что я все говорил о себе. Теперь я
хочу быть любезным, — говорить о вас! Вера Павловна. Знаете, я
был о вас еще гораздо худшего мнения, чем вы обо мне. А теперь… ну, да это после. Но все-таки, я не умею отвечать себе на одно. Отвечайте вы мне. Скоро
будет ваша свадьба?
Через два дня учитель пришел на урок. Подали самовар, — это всегда приходилось во время урока. Марья Алексевна вышла в комнату, где учитель занимался
с Федею; прежде звала Федю Матрена: учитель
хотел остаться на своем месте, потому что ведь он не
пьет чаю, и просмотрит в это время федину тетрадь, но Марья Алексевна просила его пожаловать посидеть
с ними, ей нужно поговорить
с ним. Он пошел, сел за чайный стол.
Третий результат слов Марьи Алексевны
был, разумеется, тот, что Верочка и Дмитрий Сергеич стали,
с ее разрешения и поощрения, проводить вместе довольно много времени. Кончив урок часов в восемь, Лопухов оставался у Розальских еще часа два — три: игрывал в карты
с матерью семейства, отцом семейства и женихом; говорил
с ними; играл на фортепьяно, а Верочка
пела, или Верочка играла, а он слушал; иногда и разговаривал
с Верочкою, и Марья Алексевна не мешала, не косилась,
хотя, конечно, не оставляла без надзора.
Но до этого он не договаривался
с Марьею Алексевною, и даже не по осторожности,
хотя был осторожен, а просто по тому же внушению здравого смысла и приличия, по которому не говорил
с нею на латинском языке и не утруждал ее слуха очень интересными для него самого рассуждениями о новейших успехах медицины: он имел настолько рассудка и деликатности, чтобы не мучить человека декламациями, непонятными для этого человека.
Верочка повесила
было голову и несколько раз сбивалась
с такта,
хотя пела пьесу очень знакомую.
(«Экая шельма какой! Сам-то не
пьет. Только губы приложил к своей ели-то. А славная эта
ель, — и будто кваском припахивает, и сила
есть, хорошая сила
есть. Когда Мишку
с нею окручу, водку брошу, все эту
ель стану
пить. — Ну, этот ума не пропьет! Хоть бы приложился, каналья! Ну, да мне же лучше. А поди, чай, ежели бы
захотел пить, здоров
пить».)
— Ах, хитрец! Он
хочет быть деспотом,
хочет, чтоб я
была его рабой! Нет —
с, этого не
будет, Дмитрий Сергеич, — понимаете?
Ты не
хотел мне сказать, как мы
с тобой
будем жить, а сам все рассказал!
— Верочка, вот это и
есть Александр Матвеич Кирсанов, которого ты ненавидишь и
с которым
хочешь запретить мне видеться.
Но это
были точно такие же мечты, как у хозяйки мысль развести Павла Константиныча
с женою; такие проекты, как всякая поэзия, служат, собственно, не для практики, а для отрады сердцу, ложась основанием для бесконечных размышлений наедине и для иных изъяснений в беседах будущности, что, дескать, я вот что могла (или, смотря по полу лица: мог) сделать и
хотела (
хотел), да по своей доброте пожалела (пожалел).
Лопухов возвратился
с Павлом Константинычем, сели; Лопухов попросил ее слушать, пока он доскажет то, что начнет, а ее речь
будет впереди, и начал говорить, сильно возвышая голос, когда она пробовала перебивать его, и благополучно довел до конца свою речь, которая состояла в том, что развенчать их нельзя, потому дело со (Сторешниковым — дело пропащее, как вы сами знаете, стало
быть, и утруждать себя вам
будет напрасно, а впрочем, как
хотите: коли лишние деньги
есть, то даже советую попробовать; да что, и огорчаться-то не из чего, потому что ведь Верочка никогда не
хотела идти за Сторешникова, стало
быть, это дело всегда
было несбыточное, как вы и сами видели, Марья Алексевна, а девушку, во всяком случае, надобно отдавать замуж, а это дело вообще убыточное для родителей: надобно приданое, да и свадьба, сама по себе, много денег стоит, а главное, приданое; стало
быть, еще надобно вам, Марья Алексевна и Павел Константиныч, благодарить дочь, что она вышла замуж без всяких убытков для вас!
Я рад
был бы стереть вас
с лица земли, но я уважаю вас: вы не портите никакого дела; теперь вы занимаетесь дурными делами, потому что так требует ваша обстановка, но дать вам другую обстановку, и вы
с удовольствием станете безвредны, даже полезны, потому что без денежного расчета вы не
хотите делать зла, а если вам выгодно, то можете делать что угодно, — стало
быть, даже и действовать честно и благородно, если так
будет нужно.
Невеста своих женихов, сестра своих сестер берет Верочку за руку, — Верочка, я
хотела всегда
быть доброй
с тобой, ведь ты добрая, а я такова, каков сам человек,
с которым я говорю. Но ты теперь грустная, — видишь, и я грустная; посмотри, хороша ли я грустная?
По этим родственным отношениям три девушки не могли поселиться на общей квартире: у одной мать
была неуживчивого характера; у другой мать
была чиновница и не
хотела жить вместе
с мужичками, у третьей отец
был пьяница.
А когда мужчины вздумали бегать взапуски, прыгать через канаву, то три мыслителя отличились самыми усердными состязателями мужественных упражнений: офицер получил первенство в прыганье через канаву, Дмитрий Сергеич, человек очень сильный, вошел в большой азарт, когда офицер поборол его: он надеялся
быть первым на этом поприще после ригориста, который очень удобно поднимал на воздухе и клал на землю офицера и Дмитрия Сергеича вместе, это не вводило в амбицию ни Дмитрия Сергеича, ни офицера: ригорист
был признанный атлет, но Дмитрию Сергеичу никак не хотелось оставить на себе того афронта, что не может побороть офицера; пять раз он схватывался
с ним, и все пять раз офицер низлагал его,
хотя не без труда.
— Дмитрий ничего, хорош: еще дня три — четыре
будет тяжеловато, но не тяжеле вчерашнего, а потом станет уж и поправляться. Но о вас, Вера Павловна, я
хочу поговорить
с вами серьезно. Вы дурно делаете: зачем не спать по ночам? Ему совершенно не нужна сиделка, да и я не нужен. А себе вы можете повредить, и совершенно без надобности. Ведь у вас и теперь нервы уж довольно расстроены.
— Нет, Вера Павловна, у меня другое чувство. Я вам
хочу сказать, какой он добрый; мне хочется, чтобы кто-нибудь знал, как я ему обязана, а кому сказать кроме вас? Мне это
будет облегчение. Какую жизнь я вела, об этом, разумеется, нечего говорить, — она у всех таких бедных одинакая. Я
хочу сказать только о том, как я
с ним познакомилась. Об нем так приятно говорить мне; и ведь я переезжаю к нему жить, — надобно же вам знать, почему я бросаю мастерскую.
Так, когда я ему сказала, что непременно пойду
с ним, он засмеялся и сказал: «когда
хотите, идите; только напрасно
будет», —
хотел проучить меня, как после сказал: ему
было досадно, что я пристаю.
— Разумеется, она и сама не знала, слушает она, или не слушает: она могла бы только сказать, что как бы там ни
было, слушает или не слушает, но что-то слышит, только не до того ей, чтобы понимать, что это ей слышно; однако же, все-таки слышно, и все-таки расслушивается, что дело идет о чем-то другом, не имеющем никакой связи
с письмом, и постепенно она стала слушать, потому что тянет к этому: нервы
хотят заняться чем-нибудь, не письмом, и хоть долго ничего не могла понять, но все-таки успокоивалась холодным и довольным тоном голоса мужа; а потом стала даже и понимать.
Кроме Маши и равнявшихся ей или превосходивших ее простотою души и платья, все немного побаивались Рахметова: и Лопухов, и Кирсанов, и все, не боявшиеся никого и ничего, чувствовали перед ним, по временам, некоторую трусоватость.
С Верою Павловною он
был очень далек: она находила его очень скучным, он никогда не присоединялся к ее обществу. Но он
был любимцем Маши,
хотя меньше всех других гостей
был приветлив и разговорчив
с нею.
Сказать, что он
хочет быть бурлаком, показалось бы хозяину судна и бурлакам верхом нелепости, и его не приняли бы; но он сел просто пассажиром, подружившись
с артелью, стал помогать тянуть лямку и через неделю запрягся в нее как следует настоящему рабочему; скоро заметили, как он тянет, начали пробовать силу, — он перетягивал троих, даже четверых самых здоровых из своих товарищей; тогда ему
было 20 лет, и товарищи его по лямке окрестили его Никитушкою Ломовым, по памяти героя, уже сошедшего тогда со сцены.
Он просто являлся к вам и говорил, что ему
было нужно,
с таким предисловием: «Я
хочу быть знаком
с вами; это нужно.
Рахметов просидит вечер, поговорит
с Верою Павловною; я не утаю от тебя ни слова из их разговора, и ты скоро увидишь, что если бы я не
хотел передать тебе этого разговора, то очень легко
было бы и не передавать его, и ход событий в моем рассказе нисколько не изменился бы от этого умолчания, и вперед тебе говорю, что когда Рахметов, поговорив
с Верою Павловною, уйдет, то уже и совсем он уйдет из этого рассказа, и что не
будет он ни главным, ни неглавным, вовсе никаким действующим лицом в моем романе.
Она сейчас же увидела бы это, как только прошла бы первая горячка благодарности; следовательно, рассчитывал Лопухов, в окончательном результате я ничего не проигрываю оттого, что посылаю к ней Рахметова, который
будет ругать меня, ведь она и сама скоро дошла бы до такого же мнения; напротив, я выигрываю в ее уважении: ведь она скоро сообразит, что я предвидел содержание разговора Рахметова
с нею и устроил этот разговор и зачем устроил; вот она и подумает: «какой он благородный человек, знал, что в те первые дни волнения признательность моя к нему подавляла бы меня своею экзальтированностью, и позаботился, чтобы в уме моем как можно поскорее явились мысли, которыми облегчилось бы это бремя; ведь
хотя я и сердилась на Рахметова, что он бранит его, а ведь я тогда же поняла, что, в сущности, Рахметов говорит правду; сама я додумалась бы до этого через неделю, но тогда это
было бы для меня уж не важно, я и без того
была бы спокойна; а через то, что эти мысли
были высказаны мне в первый же день, я избавилась от душевной тягости, которая иначе длилась бы целую неделю.
Понял ли ты теперь, проницательный читатель, что
хотя много страниц употреблено на прямое описание того, какой человек
был Рахметов, но что, в сущности, еще гораздо больше страниц посвящено все исключительно тому же, чтобы познакомить тебя все
с тем же лицом, которое вовсе не действующее лицо в романе?
И когда она просыпается поздно поутру, уж вместо всех прежних слов все только борются два слова
с одним словом: «не увижусь» — «увижусь» — и так идет все утро; забыто все, забыто все в этой борьбе, и то слово, которое побольше, все
хочет удержать при себе маленькое слово, так и хватается за него, так и держит его: «не увижусь»; а маленькое слово все отбегает и пропадает, все отбегает и пропадает: «увижусь»; забыто все, забыто все, в усилиях большего слова удержать при себе маленькое, да, и оно удерживает его, и зовет на помощь себе другое маленькое слово, чтобы некуда
было отбежать этому прежнему маленькому слову: «нет, не увижусь»… «нет, не увижусь», — да, теперь два слова крепко держат между собою изменчивое самое маленькое слово, некуда уйти ему от них, сжали они его между собою: «нет, не увижусь» — «нет, не увижусь»…
— Саша, какой милый этот NN (Вера Павловна назвала фамилию того офицера, через которого
хотела познакомиться
с Тамберликом, в своем страшном сне), — он мне привез одну новую поэму, которая еще не скоро
будет напечатана, — говорила Вера Павловна за обедом. — Мы сейчас же после обеда примемся читать, — да? Я ждала тебя, — все
с тобою вместе, Саша. А очень хотелось прочесть.
Милая Полина, мне так понравилась совершенно новая вещь, которую я недавно узнала и которой теперь сама занимаюсь
с большим усердием, что я
хочу описать ее тебе. Я уверена, что ты также заинтересуешься ею. Но главное, ты сама,
быть может, найдешь возможность заняться чем-нибудь подобным. Это так приятно, мой друг.
— Мне хочется сделать это; может
быть, я и сделаю, когда-нибудь. Но прежде я должен узнать о ней больше. — Бьмонт остановился на минуту. — Я думал, лучше ли просить вас, или не просить, кажется, лучше попросить; когда вам случится упоминать мою фамилию в разговорах
с ними, не говорите, что я расспрашивал вас о ней или
хочу когда-нибудь познакомиться
с ними.
— Прежде, когда я не
был в личном знакомстве
с вами, — сказал Бьюмонт, — я
хотел кончить дело сам. Теперь это неловко, потому что мы так хорошо знакомы. Чтобы не могло возникнуть потом никаких недоразумений, я писал об этом фирме, то
есть о том, что я во время торговых переговоров познакомился
с управляющим, у которого почти весь капитал в акциях завода, я требовал, чтобы фирма прислала кого-нибудь заключить вместо меня это дело, и вот, как видите, приедет мистер Лотер.
А впрочем, любили ль они друг друга? Начать
хотя с нее.
Был один случай, в котором выказалась
с ее стороны заботливость о Бьюмонте, но как же и кончился этот случай! Вовсе не так, как следовало бы ожидать по началу. Бьюмонт заезжал к Полозовым решительно каждый день, иногда надолго, иногда ненадолго. но все-таки каждый день; на этом-то и
была основана уверенность Полозова, что он
хочет сватать Катерину Васильевну; других оснований для такой надежды не
было. Но вот однажды прошел вечер, Бьюмонта нет.