Неточные совпадения
Я его спасаю, уговариваю заехать к общему другу нашему, многоуважаемой Марье Александровне; он говорит про вас, что вы очаровательнейшая дама из всех, которых он когда-нибудь знал,
и вот мы здесь, а князь поправляет теперь наверху свой туалет, с помощию своего камердинера, которого не забыл взять с собою
и которого никогда
и ни в каком случае не забудет взять с собою, потому что согласится скорее умереть, чем явиться к дамам без некоторых приготовлений или, лучше сказать — исправлений…
Вот и вздумали они
меня водой лечить.
— Да уж
я и без вас знаю, что сегодня совсем замарашка, — отвечает она. — Совсем опустилась, давно не мечтаю.
Вот и выехала такая мадам Грибусье… А что, в самом деле,
я кухаркой кажусь?
— По многим причинам, а главное, потому, что вы у
меня в доме, что князь — мой гость
и что
я никому не позволю забыть уважение к моему дому.
Я принимаю ваши слова не иначе как за шутку, Павел Александрович. Но слава богу!
вот и князь!
Вот и выписал
я бороду кучерскую, — действительно, борода заглядение!
— Ах, досада! ведь достанется же такая судьба! — восклицает Зина, топнув ногою от нетерпения. —
Вот почему, если это вам до сих пор неизвестно: не говоря уже о всех других нелепостях, — воспользоваться тем, что старикашка выжил из ума, обмануть его, выйти за него, за калеку, чтоб вытащить у него его деньги
и потом каждый день, каждый час желать его смерти, по-моему, это не только вздор, но сверх того, так низко, так низко, что
я не поздравляю вас с такими мыслями, маменька!
Вот и сейчас эта сорока натрещала
мне всякой всячины…
Вот почему
я иногда искренно удивлялся, весьма часто встречая в провинции вместо психологов
и сердцеведов чрезвычайно много ослов.
—
Вот видите, Марья Александровна, — начал Мозгляков с беспокойством
и даже несколько путаясь, — со
мной случилась престранная история.
Я уж
и не знаю, как вам сказать… дайте
мне, ради бога, совет!
Вот уже третий раз
я в Мордасове, а к нему
и носу не показал.
—
Я?
Я какое имею право?
И вы можете это спрашивать? Вы выходите за князя, а
я не имею никакого права!.. да вы
мне слово дали,
вот что!
— Да,
я подслушивал! еще бы не подслушивать;
вот бы олух-то был! По крайней мере узнал все, что вы против
меня затеваете, — грубо отвечал Мозгляков, ободряя
и подзадоривая себя собственным гневом.
— Да не даются, оттого
и не стриг, — проговорил он ворчливым
и осиплым голосом. — Десять раз с ножницами подходил, —
вот, говорю, барыня ужо-тка приедет, — нам обоим достанется, тогда чего станем делать? Нет, говорят, подожди,
я к воскресенью завьюсь;
мне надо, чтоб волосы длинные были.
— Да… да ведь ты, Марья Александровна, все же законная жена моя, так
вот я и говорю… по-супружески… — возразил было Афанасий Матвеич
и в ту же минуту поднес обе руки свои к голове, чтоб защитить свои волосы.
— Молчи, не твое дело! Ты должен с особенною любезностию, как хозяин, просить его сейчас же к нам в деревню. За тем
я и везу тебя. Сегодня же сядем
и уедем. Но если ты только осмелишься хоть одно слово сказать в целый вечер, или завтра, или послезавтра, или когда-нибудь, то
я тебя целый год заставлю гусей пасти! Ничего не говори, ни единого слова.
Вот вся твоя обязанность, понимаешь?
— А
вот ты
и узнал теперь мой секрет!
Я ведь говорил, что надо дверь за-пи-рать. Ну, мой друг, ты должен не-мед-ленно дать
мне свое честное сло-во, что не воспользуешься моим секретом
и никому не скажешь, что у
меня волосы нак-лад-ные.
— Ну да…
Я вот теперь
и за-был, что хотел сказать…
— Друг мой! — вскричал он, обращаясь к Мозглякову. —
Я и забыл тебе давеча сказать, что ведь
и вправду был какой-то романс
и в этом романсе были все какие-то замки, все замки, так что очень много было замков, а потом был какой-то трубадур! Ну да,
я это все помню… так что
я и заплакал… А теперь
вот и затрудняюсь, точно это
и в самом деле было, а не во сне…
Я буду смотреть на тебя, —
вот так, как теперь смотрю, — буду чувствовать, что наши души опять вместе, что ты простила
меня, буду опять целовать твои руки, как прежде,
и умру, может быть не приметив смерти!
Были долгие ночи, Зина, бессонные, ужасные ночи,
и в эти ночи,
вот на этой самой кровати,
я лежал
и думал, долго, много передумал,
и давно уже решил, что
мне лучше умереть, ей-богу, лучше!..
Знаю, ты простила
меня,
и давно, может быть, простила; но ты судила
меня и поняла — кто
я таков;
вот это-то
меня и мучит.
Ну
вот, ангел мой,
я и вспомнил про этого арестанта в тот самый день… ну, знаешь, после записки-то…
и решился так же погубить себя.
— А как
я ревновал тебя все это время!
Мне кажется,
я бы умер, если б услышал о твоей свадьбе!
Я подсылал к тебе, караулил, шпионил…
вот она все ходила (
и он кивнул на мать). — Ведь ты не любила Мозглякова, не правда ли, Зиночка? О ангел мой? Вспомнишь ли ты обо
мне, когда
я умру? Знаю, что вспомнишь; но пройдут годы, сердце остынет, настанет холод, зима на душе,
и забудешь ты
меня, Зиночка!..
— Веселимся, — продолжает сухенький старичок, — пьем вино новое, вино радости новой, великой; видишь, сколько гостей? Вот и жених и невеста, вот и премудрый архитриклин, вино новое пробует. Чего дивишься на меня? Я луковку подал,
вот и я здесь. И многие здесь только по луковке подали, по одной только маленькой луковке… Что наши дела? И ты, тихий, и ты, кроткий мой мальчик, и ты сегодня луковку сумел подать алчущей. Начинай, милый, начинай, кроткий, дело свое!.. А видишь ли солнце наше, видишь ли ты его?
Неточные совпадения
Ее сомнения смущают: // «Пойду ль вперед, пойду ль назад?.. // Его здесь нет.
Меня не знают… // Взгляну на дом, на этот сад». //
И вот с холма Татьяна сходит, // Едва дыша; кругом обводит // Недоуменья полный взор… //
И входит на пустынный двор. // К ней, лая, кинулись собаки. // На крик испуганный ея // Ребят дворовая семья // Сбежалась шумно. Не без драки // Мальчишки разогнали псов, // Взяв барышню под свой покров.
Стихи на случай сохранились; //
Я их имею;
вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий
мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли
я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения
и сна // Приходит час определенный; // Благословен
и день забот, // Благословен
и тьмы приход!
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за
мною. //
Вот это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал //
И книжку поутру читал… //
И старый барин здесь живал; // Со
мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, // А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не слушаешь
меня…» — // «Ах, няня, няня,
я тоскую, //
Мне тошно, милая моя: //
Я плакать,
я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй
и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «
Я не больна: //
Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — //
И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.