Неточные совпадения
— Bonjour, bonjour! [Здравствуйте, здравствуйте! (фр.)] —
отвечал он, кивая всем. — Я
не обедаю с вами,
не беспокойтесь, ne vous derangez pas, [
не беспокойтесь (фр.).] — говорил он, когда ему предлагали сесть. — Я за городом сегодня.
— Cousin! пойдемте в гостиную: я
не сумею ничего
отвечать на этот прекрасный монолог… Жаль, что он пропадет даром! — чуть-чуть насмешливо заметила она.
— Я
не проповедую коммунизма, кузина, будьте покойны. Я только
отвечаю на ваш вопрос: «что делать», и хочу доказать, что никто
не имеет права
не знать жизни. Жизнь сама тронет, коснется, пробудит от этого блаженного успения — и иногда очень грубо. Научить «что делать» — я тоже
не могу,
не умею. Другие научат. Мне хотелось бы разбудить вас: вы спите, а
не живете. Что из этого выйдет, я
не знаю — но
не могу оставаться и равнодушным к вашему сну.
Аянов собрался было запальчиво
отвечать, но в эту минуту наезжала карета, кучер закричал им, и спор
не пошел дальше.
И сам Яков только служил за столом, лениво обмахивал веткой мух, лениво и задумчиво менял тарелки и
не охотник был говорить. Когда и барыня спросит его, так он еле
ответит, как будто ему было бог знает как тяжело жить на свете, будто гнет какой-нибудь лежал на душе, хотя ничего этого у него
не было. Барыня назначила его дворецким за то только, что он смирен, пьет умеренно, то есть мертвецки
не напивается, и
не курит; притом он усерден к церкви.
—
Не может быть: это двое делали, — отрывисто
отвечал профессор и, отворив дверь в другую комнату, закричал: — Иван Иванович!
— Я скоро опомнилась и стала
отвечать на поздравления, на приветствия, хотела подойти к maman, но взглянула на нее, и… мне страшно стало: подошла к теткам, но обе они сказали что-то вскользь и отошли. Ельнин из угла следил за мной такими глазами, что я ушла в другую комнату. Maman,
не простясь, ушла после гостей к себе. Надежда Васильевна, прощаясь, покачала головой, а у Анны Васильевны на глазах были слезы…
— «Позвольте вас спросить, кто вы и что вы?» — тихо спросила maman. «Ваша дочь», — чуть-чуть внятно
ответила я. «
Не похоже. Как вы ведете себя?»
— Я велела отложить карету, папа; мне тоже
не хочется, —
отвечала она.
Его встретила хозяйка квартиры, пожилая женщина, чиновница, молча, опустив глаза, как будто с укоризной
отвечала на поклон, а на вопрос его, сделанный шепотом, с дрожью: «Что она?» — ничего
не сказала, а только пропустила его вперед, осторожно затворила за ним дверь и сама ушла.
Для нее любить — значило дышать, жить,
не любить — перестать дышать и жить. На вопросы его: «Любишь ли? Как?» — она, сжав ему крепко шею и стиснув зубы, по-детски
отвечала: «Вот так!» А на вопрос: «Перестанешь ли любить?» — говорила задумчиво: «Когда умру, так перестану».
— Разве вы
не у нас сегодня? —
отвечала она ласково. — Когда вы едете?
—
Не знаю, бабушка, да и
не желаю знать! —
отвечал он, приглядываясь из окна к знакомой ему дали, к синему небу, к меловым горам за Волгой. — Представь, Марфенька: я еще помню стихи Дмитриева, что в детстве учил...
— Мне пора! —
отвечал он,
не двигаясь с места.
— Еще бы
не помнить! —
отвечал за него Леонтий. — Если ее забыл, так кашу
не забывают… А Уленька правду говорит: ты очень возмужал, тебя узнать нельзя: с усами, с бородой! Ну, что бабушка? Как, я думаю, обрадовалась!
Не больше, впрочем, меня. Да радуйся же, Уля: что ты уставила на него глаза и ничего
не скажешь?
— Послушайте, братец, —
отвечала она, — вы
не думайте, что я дитя, потому что люблю птиц, цветы: я и дело делаю.
— Нет,
не тяжело… — тихо
отвечал он, наклоняя опять ее голову к своему лицу и оставаясь так неподвижно. — Тебе хорошо так?
— Пирожного
не осталось, —
отвечала Марина, — есть варенье, да ключи от подвала у Василисы.
— Зачем?
Не надо. Говорите, что вздумается, и мне
не мешайте
отвечать, как вздумаю. Ведь я
не спросил у вас позволения обругать вас Нилом Андреичем — а уж чего хуже?
— А я
не знаю, чего надо бояться, и потому, может быть,
не боюсь, —
отвечала она с улыбкой.
Вчера она досидела до конца вечера в кабинете Татьяны Марковны: все были там, и Марфенька, и Тит Никонович. Марфенька работала, разливала чай, потом играла на фортепиано. Вера молчала, и если ее спросят о чем-нибудь, то
отвечала, но сама
не заговаривала. Она чаю
не пила, за ужином раскопала два-три блюда вилкой, взяла что-то в рот, потом съела ложку варенья и тотчас после стола ушла спать.
В разговоре она
не увлекалась вслед за его пылкой фантазией, на шутку
отвечала легкой усмешкой, и если удавалось ему окончательно рассмешить ее, у ней от смеха дрожал подбородок.
— А хоть бы затем, внучка, чтоб суметь понять речи братца и
ответить на них порядком. Он, конечно, худого тебе
не пожелает; смолоду был честен и любил вас обеих: вон имение отдает, да много болтает пустого…
— Нет, —
отвечал Райский, — я ничего
не покупаю.
— Это правда, —
отвечал Марк. — Ну,
не сердитесь: пойдемте в мой салон.
— Это правда, — сказала она, — я ненавижу кокетство и
не понимаю, как
не скучно привлекать эти поклонения, когда
не намерена и
не можешь
отвечать на вызванное чувство!..
Он взглянул на нее, она
отвечала ему странным взглядом, «русалочным», по его выражению: глаза будто стеклянные, ничего
не выражающие. В них блеснул какой-то торопливый свет и исчез.
Его отвлекали, кроме его труда, некоторые знакомства в городе, которые он успел сделать. Иногда он обедывал у губернатора, даже был с Марфенькой, и с Верой на загородном летнем празднике у откупщика, но, к сожалению Татьяны Марковны,
не пленился его дочерью, сухо
ответив на ее вопросы о ней, что она «барышня».
Она слегка пожала плечами, как бы
не удостоивая
отвечать.
— Бог их знает, —
отвечала та, — гуляют где-нибудь, ведь они
не говорят, куда идут.
— Как хотите, только сидите смирно,
не говорите ничего, мешать будете! — отрывисто
отвечал он.
— Полноте вздор говорить, —
отвечал Райский, стараясь
не глядеть на него, — скажите лучше, зачем вы пришли опять к ночи?
— Вот, Борюшка, мы выгнали Нила Андреича, а он бы тебе на это
отвечал как следует. Я
не сумею. Я знаю только, что ты дичь городишь, да:
не погневайся! Это новые правила, что ли?
— Любит! — с уверенностью
отвечала бабушка, — только по-своему. Никогда
не показывает и
не покажет! А любит, — пожалуй, хоть умереть готова.
— А вот этого я и
не хочу, —
отвечала она, — очень мне весело, что вы придете при нем — я хочу видеть вас одного: хоть на час будьте мой — весь мой… чтоб никому ничего
не досталось! И я хочу быть — вся ваша… вся! — страстно шепнула она, кладя голову ему на грудь. — Я ждала этого, видела вас во сне, бредила вами,
не знала, как заманить. Случай помог мне — вы мой, мой, мой! — говорила она, охватывая его руками за шею и целуя воздух.
— Покорно вас благодарю, Вера Васильевна, —
отвечал Тушин. —
Не забудьте же, что сказали теперь. Если понадобится что-нибудь, когда…
Ей
не хотелось говорить. Он взял ее за руку и пожал; она
отвечала на пожатие; он поцеловал ее в щеку, она обернулась к нему, губы их встретились, и она поцеловала его — и все
не выходя из задумчивости. И этот, так долго ожидаемый поцелуй
не обрадовал его. Она дала его машинально.
Не только Райский, но и сама бабушка вышла из своей пассивной роли и стала исподтишка пристально следить за Верой. Она задумывалась
не на шутку, бросила почти хозяйство, забывала всякие ключи на столах,
не толковала с Савельем,
не сводила счетов и
не выезжала в поле. Пашутка
не спускала с нее, по обыкновению, глаз, а на вопрос Василисы, что делает барыня,
отвечала: «Шепчет».
—
Не хочу! —
отвечала она задумчиво.
— За то, что Марфенька
отвечала на его объяснение, она сидит теперь взаперти в своей комнате в одной юбке, без башмаков! — солгала бабушка для пущей важности. — А чтоб ваш сын
не смущал бедную девушку, я
не велела принимать его в дом! — опять солгала она для окончательной важности и с достоинством поглядела на гостью, откинувшись к спинке дивана.
— Ни за что
не пойду! И сохрани Господи! —
отвечала она и Марине, и Василисе.
— Ты, Верочка, будешь еще счастливее меня! —
отвечала Марфенька, краснея. — Посмотри, какая ты красавица, какая умная — мы с тобой — как будто
не сестры! здесь нет тебе жениха. Правда, Николай Андреевич?
Вера была тоже
не весела. Она закутана была в большой платок и на вопрос бабушки, что с ней,
отвечала, что у ней был ночью озноб.
«Постараемся
не видаться больше» — это были его последние слова. «Нельзя ли нам согласиться?» —
отвечала она — и он
не обернулся на эту надежду, на этот зов сердца.
— Позвольте посоветовать вам, Вера Васильевна, — начал Тит Никоныч,
отвечая на возражение Веры, —
не пренебрегать здоровьем.
— Вас
не спросят! —
отвечала Марфенька.
— Чего вы просите, сами
не знаете… — тихо
отвечала она.
— Ничего, бабушка,
не обращайте внимания на меня, —
отвечал он, — дайте свободу…
Не спится: иногда и рад бы, да
не могу.
— А если я приму? —
отвечал Райский, у которого, рядом с намерением бороться со страстью, приютилась надежда
не расставаться вполне хоть с теми местами, где присутствует она, его бесподобная, но мучительная красота!
— А вы все рисуетесь в жизни и рисуете жизнь! — ядовито
отвечал Волохов. — Ну, на кой черт мне ваша благодарность? Разве я для нее или для кого-нибудь пришел к Козлову, а
не для него самого?