Неточные совпадения
«Вишь ты, — сказал один другому, — вон какое колесо! что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или
не доедет?» — «Доедет», —
отвечал другой.
«А в Казань-то, я думаю,
не доедет?» — «В Казань
не доедет», —
отвечал другой.
Наружный фасад гостиницы
отвечал ее внутренности: она была очень длинна, в два этажа; нижний
не был выщекатурен и оставался в темно-красных кирпичиках, еще более потемневших от лихих погодных перемен и грязноватых уже самих по себе; верхний был выкрашен вечною желтою краскою; внизу были лавочки с хомутами, веревками и баранками.
На что Чичиков с весьма вежливым наклонением головы и искренним пожатием руки
отвечал, что он
не только с большою охотою готов это исполнить, но даже почтет за священнейший долг.
Чичиков, услышавши, что дело уже дошло до именин сердца, несколько даже смутился и
отвечал скромно, что ни громкого имени
не имеет, ни даже ранга заметного.
— О, вы еще
не знаете его, —
отвечал Манилов, — у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот
не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, — продолжал он, снова обратясь к нему, — хочешь быть посланником?
— Нет,
не курю, —
отвечал Чичиков ласково и как бы с видом сожаления.
— О, будьте уверены! —
отвечал Манилов. — Я с вами расстаюсь
не долее как на два дни.
— Как милости вашей будет завгодно, —
отвечал на все согласный Селифан, — коли высечь, то и высечь; я ничуть
не прочь от того. Почему ж
не посечь, коли за дело, на то воля господская. Оно нужно посечь, потому что мужик балуется, порядок нужно наблюдать. Коли за дело, то и посеки; почему ж
не посечь?
На такое рассуждение барин совершенно
не нашелся, что
отвечать.
— Нет, матушка, —
отвечал Чичиков, усмехнувшись, — чай,
не заседатель, а так ездим по своим делишкам.
— Нет, брат, ты
не ругай меня фетюком, —
отвечал зять, — я ей жизнью обязан. Такая, право, добрая, милая, такие ласки оказывает… до слез разбирает; спросит, что видел на ярмарке, нужно всё рассказать, такая, право, милая.
— Так ты
не хочешь оканчивать партии? — говорил Ноздрев. —
Отвечай мне напрямик!
Здесь Чичиков,
не дожидаясь, что будет
отвечать на это Ноздрев, скорее за шапку да по-за спиною капитана-исправника выскользнул на крыльцо, сел в бричку и велел Селифану погонять лошадей во весь дух.
— Да, я
не был тогда у председателя, —
отвечал Собакевич.
— Нет, я спросил
не для каких-либо, а потому только, что интересуюсь познанием всякого рода мест, —
отвечал на это Чичиков.
Последние слова он уже сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из них вдруг, неизвестно почему, обратится
не к тому лицу, к которому относятся слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому, от которого знает, что
не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на которого, однако ж, так устремит взгляд, как будто призывает его в посредники; и несколько смешавшийся в первую минуту незнакомец
не знает,
отвечать ли ему на то дело, о котором ничего
не слышал, или так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже уйти прочь.
Здесь Чичиков закусил губу и
не нашелся, что
отвечать. Он стал было говорить про какие-то обстоятельства фамильные и семейственные, но Собакевич
отвечал просто...
„Так точно, —
отвечаешь ты бойко, — я
не давал ему, потому что пришел домой поздно, а отдал на подержание Антипу Прохорову, звонарю“.
— Нет,
не повалю, —
отвечал Собакевич, — покойник был меня покрепче, — и, вздохнувши, продолжал: — Нет, теперь
не те люди; вот хоть и моя жизнь, что за жизнь? так как-то себе…
— Да будто один Михеев! А Пробка Степан, плотник, Милушкин, кирпичник, Телятников Максим, сапожник, — ведь все пошли, всех продал! — А когда председатель спросил, зачем же они пошли, будучи людьми необходимыми для дому и мастеровыми, Собакевич
отвечал, махнувши рукой: — А! так просто, нашла дурь: дай, говорю, продам, да и продал сдуру! — Засим он повесил голову так, как будто сам раскаивался в этом деле, и прибавил: — Вот и седой человек, а до сих пор
не набрался ума.
— Да ведь какие крестьяне, —
отвечал ему на это тоже шепотом Чичиков, — препустой и преничтожный народ, и половины
не стоит.
Если же между ими и происходило какое-нибудь то, что называют другое-третье, то оно происходило втайне, так что
не было подаваемо никакого вида, что происходило; сохранялось все достоинство, и самый муж так был приготовлен, что если и видел другое-третье или слышал о нем, то
отвечал коротко и благоразумно пословицею: «Кому какое дело, что кума с кумом сидела».
Он
отвечал, что уже имел счастие нечаянным образом познакомиться; попробовал еще кое-что прибавить, но кое-что совсем
не вышло.
Но прокурор, и Чичиков, и сам губернатор пришли в такое замешательство, что
не нашлись совершенно, что
отвечать, а между тем Ноздрев, нимало
не обращая внимания, нес полутрезвую речь...
Коробочка
отвечает очень резонно, говорит: «Я
не могу продать, потому что они мертвые».
Собакевич
отвечал, что Чичиков, по его мнению, человек хороший, а что крестьян он ему продал на выбор и народ во всех отношениях живой; но что он
не ручается за то, что случится вперед, что если они попримрут во время трудностей переселения в дороге, то
не его вина, и в том властен Бог, а горячек и разных смертоносных болезней есть на свете немало, и бывают примеры, что вымирают-де целые деревни.
Если его спросить прямо о чем-нибудь, он никогда
не вспомнит,
не приберет всего в голову и даже просто
ответит, что
не знает, а если спросить о чем другом, тут-то он и приплетет его, и расскажет с такими подробностями, которых и знать
не захочешь.
Все
отвечали, что никак
не знают, кто таков капитан Копейкин.
Он
отвечал на все пункты даже
не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и что он сам продал ему, потому что
не видит причины, почему
не продать; на вопрос,
не шпион ли он и
не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев
отвечал, что шпион, что еще в школе, где он с ним вместе учился, его называли фискалом, и что за это товарищи, а в том числе и он, несколько его поизмяли, так что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, — то есть он хотел было сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.
На вопрос,
не делатель ли он фальшивых бумажек, он
отвечал, что делатель, и при этом случае рассказал анекдот о необыкновенной ловкости Чичикова: как, узнавши, что в его доме находилось на два миллиона фальшивых ассигнаций, опечатали дом его и приставили караул, на каждую дверь по два солдата, и как Чичиков переменил их все в одну ночь, так что на другой день, когда сняли печати, увидели, что все были ассигнации настоящие.
На вопрос, точно ли Чичиков имел намерение увезти губернаторскую дочку и правда ли, что он сам взялся помогать и участвовать в этом деле, Ноздрев
отвечал, что помогал и что если бы
не он, то
не вышло бы ничего, — тут он и спохватился было, видя, что солгал вовсе напрасно и мог таким образом накликать на себя беду, но языка никак уже
не мог придержать.
Как-то в жарком разговоре, а может быть, несколько и выпивши, Чичиков назвал другого чиновника поповичем, а тот, хотя действительно был попович, неизвестно почему обиделся жестоко и
ответил ему тут же сильно и необыкновенно резко, именно вот как: «Нет, врешь, я статский советник, а
не попович, а вот ты так попович!» И потом еще прибавил ему в пику для большей досады: «Да вот, мол, что!» Хотя он отбрил таким образом его кругом, обратив на него им же приданное название, и хотя выражение «вот, мол, что!» могло быть сильно, но, недовольный сим, он послал еще на него тайный донос.
Так проводили жизнь два обитателя мирного уголка, которые нежданно, как из окошка, выглянули в конце нашей поэмы, выглянули для того, чтобы
отвечать скромно на обвиненье со стороны некоторых горячих патриотов, до времени покойно занимающихся какой-нибудь философией или приращениями на счет сумм нежно любимого ими отечества, думающих
не о том, чтобы
не делать дурного, а о том, чтобы только
не говорили, что они делают дурное.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» —
отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну,
не дурак ли я был доселе?
Но потом, вспомнивши, что он
не один, притихнул вдруг, постарался кое-как замять неумеренный порыв восторгновенья, и когда Платонов, принявши кое-какие из этих звуков за обращенную к нему речь, спросил у него: «Чего?» — он
отвечал: «Ничего».
Юрисконсульт
отвечал на это изображеньем неверности всего земного и дал тоже искусно заметить, что журавль в небе ничего
не значит, а нужно синицу в руку.
— Поверьте мне, это малодушие, —
отвечал очень покойно и добродушно философ-юрист. — Старайтесь только, чтобы производство дела было все основано на бумагах, чтобы на словах ничего
не было. И как только увидите, что дело идет к развязке и удобно к решению, старайтесь —
не то чтобы оправдывать и защищать себя, — нет, просто спутать новыми вводными и так посторонними статьями.
Вы умнее меня, а потому
не я
отвечаю, а вы».