Неточные совпадения
—
Не было, господин, —
отвечал осетин-извозчик, — а висит много, много.
— Преглупый народ! —
отвечал он. — Поверите ли? ничего
не умеют,
не способны ни к какому образованию! Уж по крайней мере наши кабардинцы или чеченцы хотя разбойники, голыши, зато отчаянные башки, а у этих и к оружию никакой охоты нет: порядочного кинжала ни на одном
не увидишь. Уж подлинно осетины!
Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую дочь замуж, а мы были с ним кунаки: так нельзя же, знаете, отказаться, хоть он и татарин. Отправились. В ауле множество собак встретило нас громким лаем. Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы могли рассмотреть в лицо, были далеко
не красавицы. «Я имел гораздо лучшее мнение о черкешенках», — сказал мне Григорий Александрович. «Погодите!» —
отвечал я, усмехаясь. У меня было свое на уме.
— Да, кажется, вот так: «Стройны, дескать, наши молодые джигиты, и кафтаны на них серебром выложены, а молодой русский офицер стройнее их, и галуны на нем золотые. Он как тополь между ними; только
не расти,
не цвести ему в нашем саду». Печорин встал, поклонился ей, приложив руку ко лбу и сердцу, и просил меня
отвечать ей, я хорошо знаю по-ихнему и перевел его ответ.
— Да, —
отвечал Казбич после некоторого молчания, — в целой Кабарде
не найдешь такой. Раз — это было за Тереком — я ездил с абреками отбивать русские табуны; нам
не посчастливилось, и мы рассыпались кто куда.
— Йок, [Нет (тюрк.).]
не хочу, —
отвечал равнодушно Казбич.
Вот они и сладили это дело… по правде сказать, нехорошее дело! Я после и говорил это Печорину, да только он мне
отвечал, что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея такого милого мужа, как он, потому что, по-ихнему, он все-таки ее муж, а что Казбич — разбойник, которого надо было наказать. Сами посудите, что ж я мог
отвечать против этого?.. Но в то время я ничего
не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает,
не нужно ли баранов и меда; я велел ему привести на другой день.
— Ах, здравствуйте, Максим Максимыч!
Не хотите ли трубку? —
отвечал он,
не приподнимаясь.
— Дьявол, а
не женщина! —
отвечал он, — только я вам даю мое честное слово, что она будет моя…
— Вы черкешенок
не знаете, —
отвечал я, — это совсем
не то, что грузинки или закавказские татарки, совсем
не то. У них свои правила: они иначе воспитаны. — Григорий Александрович улыбнулся и стал насвистывать марш.
Когда я ему заметил, что он мог бы побеспокоиться в пользу хотя моего чемодана, за которым я вовсе
не желал лазить в эту бездну, он
отвечал мне: «И, барин!
— Я вчера целый день думала, —
отвечала она сквозь слезы, — придумывала разные несчастия: то казалось мне, что его ранил дикий кабан, то чеченец утащил в горы… А нынче мне уж кажется, что он меня
не любит.
— Правда, правда! —
отвечала она, — я буду весела. — И с хохотом схватила свой бубен, начала петь, плясать и прыгать около меня; только и это
не было продолжительно; она опять упала на постель и закрыла лицо руками.
— Ваше высокоблагородие! умирать отправился, —
отвечал он, — такой проклятый народ, сразу
не убьешь.
Тут Печорин задумался. «Да, —
отвечал он, — надо быть осторожнее… Бэла, с нынешнего дня ты
не должна более ходить на крепостной вал».
«Послушайте, Максим Максимыч, —
отвечал он, — у меня несчастный характер: воспитание ли меня сделало таким, Бог ли так меня создал,
не знаю; знаю только то, что если я причиною несчастия других, то и сам
не менее несчастлив; разумеется, это им плохое утешение — только дело в том, что это так.
Я
отвечал, что много есть людей, говорящих то же самое; что есть, вероятно, и такие, которые говорят правду; что, впрочем, разочарование, как все моды, начав с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые его донашивают, и что нынче те, которые больше всех и в самом деле скучают, стараются скрыть это несчастие, как порок. Штабс-капитан
не понял этих тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво...
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только что она открыла глаза, начала звать Печорина. «Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)», —
отвечал он, взяв ее за руку. «Я умру!» — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили, что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей
не хотелось умирать!..
Мне пришло на мысль окрестить ее перед смертию; я ей это предложил; она посмотрела на меня в нерешимости и долго
не могла слова вымолвить; наконец
отвечала, что она умрет в той вере, в какой родилась.
«Есть еще одна фатера, —
отвечал десятник, почесывая затылок, — только вашему благородию
не понравится; там нечисто!»
Не поняв точного значения последнего слова, я велел ему идти вперед, и после долгого странствовия по грязным переулкам, где по сторонам я видел одни только ветхие заборы, мы подъехали к небольшой хате, на самом берегу моря.
— Янко
не боится бури, —
отвечал тот.
Старуха на все мои вопросы
отвечала, что она глуха,
не слышит.
— Да, я случайно слышал, —
отвечал он, покраснев, — признаюсь, я
не желаю с ними познакомиться. Эта гордая знать смотрит на нас, армейцев, как на диких. И какое им дело, есть ли ум под нумерованной фуражкой и сердце под толстой шинелью?
— Mon cher, —
отвечал я ему, стараясь подделаться под его тон: — je meprise les femmes pour ne pas les aimer, car autrement la vie serait un melodrame trop ridicule. [Милый мой, я презираю женщин, чтобы
не любить их, потому что иначе жизнь была бы слишком нелепой мелодрамой (фр.).]
Я хотел ей
отвечать, чтоб она была спокойна, что я никому этого
не скажу!
Грушницкий принял таинственный вид: ходит, закинув руки за спину, и никого
не узнает; нога его вдруг выздоровела: он едва хромает. Он нашел случай вступить в разговор с княгиней и сказал какой-то комплимент княжне: она, видно,
не очень разборчива, ибо с тех пор
отвечает на его поклон самой милой улыбкою.
—
Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею в разговор у колодца, случайно; третье слово ее было: «Кто этот господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд? он был с вами, тогда…» Она покраснела и
не хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. «Вам
не нужно сказывать дня, —
отвечал я ей, — он вечно будет мне памятен…» Мой друг, Печорин! я тебя
не поздравляю; ты у нее на дурном замечании… А, право, жаль! потому что Мери очень мила!..
— Что для меня Россия? —
отвечал ее кавалер, — страна, где тысячи людей, потому что они богаче меня, будут смотреть на меня с презрением, тогда как здесь — здесь эта толстая шинель
не помешала моему знакомству с вами…
— За этим дело
не станет! —
отвечал услужливый капитан и отправился в другую комнату.
— Нет; но, во всяком случае,
не стоит благодарности, —
отвечал я,
не имея точно на совести никакого благодеяния.
Она
не дослушала, отошла прочь, села возле Грушницкого, и между ними начался какой-то сентиментальный разговор: кажется, княжна
отвечала на его мудрые фразы довольно рассеянно и неудачно, хотя старалась показать, что слушает его со вниманием, потому что он иногда смотрел на нее с удивлением, стараясь угадать причину внутреннего волнения, изображавшегося иногда в ее беспокойном взгляде…
Она при мне
не смеет пускаться с Грушницким в сентиментальные прения и уже несколько раз
отвечала на его выходки насмешливой улыбкой, но я всякий раз, как Грушницкий подходит к ней, принимаю смиренный вид и оставляю их вдвоем; в первый раз была она этому рада или старалась показать; во второй — рассердилась на меня; в третий — на Грушницкого.
На возвратном пути я
не возобновлял нашего печального разговора; но на пустые мои вопросы и шутки она
отвечала коротко и рассеянно.
— Вы также переменились, —
отвечала она, бросив на него быстрый взгляд, в котором он
не умел разобрать тайной насмешки.
— Потому что я
не люблю повторений, —
отвечала она, смеясь…
— Я с вами
не согласен, —
отвечал я, — в мундире он еще моложавее.
Но я
отвечал, что я к этому
не способен…
— А вот слушайте: Грушницкий на него особенно сердит — ему первая роль! Он придерется к какой-нибудь глупости и вызовет Печорина на дуэль… Погодите; вот в этом-то и штука… Вызовет на дуэль: хорошо! Все это — вызов, приготовления, условия — будет как можно торжественнее и ужаснее, — я за это берусь; я буду твоим секундантом, мой бедный друг! Хорошо! Только вот где закорючка: в пистолеты мы
не положим пуль. Уж я вам
отвечаю, что Печорин струсит, — на шести шагах их поставлю, черт возьми! Согласны ли, господа?
— Все… только говорите правду… только скорее… Видите ли, я много думала, стараясь объяснить, оправдать ваше поведение; может быть, вы боитесь препятствий со стороны моих родных… это ничего; когда они узнают… (ее голос задрожал) я их упрошу. Или ваше собственное положение… но знайте, что я всем могу пожертвовать для того, которого люблю… О,
отвечайте скорее, сжальтесь… Вы меня
не презираете,
не правда ли?
— Я вам скажу всю истину, —
отвечал я княжне, —
не буду оправдываться, ни объяснять своих поступков; я вас
не люблю.
— Я вам расскажу всю истину, —
отвечал Грушницкий, — только, пожалуйста,
не выдавайте меня; вот как это было: вчера один человек, которого я вам
не назову, приходит ко мне и рассказывает, что видел в десятом часу вечера, как кто-то прокрался в дом к Лиговским. Надо вам заметить, что княгиня была здесь, а княжна дома. Вот мы с ним и отправились под окна, чтоб подстеречь счастливца.
Грушницкий стоял передо мною, опустив глаза, в сильном волнении. Но борьба совести с самолюбием была непродолжительна. Драгунский капитан, сидевший возле него, толкнул его локтем; он вздрогнул и быстро
отвечал мне,
не поднимая глаз...
«Ни за что
не соглашусь! — говорил Грушницкий, — он меня оскорбил публично; тогда было совсем другое…» — «Какое тебе дело? —
отвечал капитан, — я все беру на себя.
— Ни за что на свете, доктор! —
отвечал я, удерживая его за руку, — вы все испортите; вы мне дали слово
не мешать… Какое вам дело? Может быть, я хочу быть убит…
— Стреляйте! —
отвечал он, — я себя презираю, а вас ненавижу. Если вы меня
не убьете, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоем нет места…
Мой муж долго ходил по комнате; я
не знаю, что он мне говорил,
не помню, что я ему
отвечала… верно, я ему сказала, что я тебя люблю…
Наружность поручика Вулича
отвечала вполне его характеру. Высокий рост и смуглый цвет лица, черные волосы, черные проницательные глаза, большой, но правильный нос, принадлежность его нации, печальная и холодная улыбка, вечно блуждавшая на губах его, — все это будто согласовалось для того, чтоб придать ему вид существа особенного,
не способного делиться мыслями и страстями с теми, которых судьба дала ему в товарищи.
Она, по обыкновению, дожидалась меня у калитки, завернувшись в шубку; луна освещала ее милые губки, посиневшие от ночного холода. Узнав меня, она улыбнулась, но мне было
не до нее. «Прощай, Настя», — сказал я, проходя мимо. Она хотела что-то
отвечать, но только вздохнула.
Вулич шел один по темной улице; на него наскочил пьяный казак, изрубивший свинью, и, может быть, прошел бы мимо,
не заметив его, если б Вулич, вдруг остановясь,
не сказал: «Кого ты, братец, ищешь?» — «Тебя!» —
отвечал казак, ударив его шашкой, и разрубил его от плеча почти до сердца…
—
Не покорюсь! —
отвечал казак.