Неточные совпадения
Иван Иванович уселся в покойное кресло у письменного стола. Оба привезенных им молодых человека были еще до такой степени возбуждены, головы их были так бешено настроены, кровь так сильно кипела в венах, что они не могли спокойно оставаться
на местах и ходили взад и вперед по комнате, стараясь не столкнуться друг
с другом.
Этот дворец Анны Иоанновны был построен в 1731 году
на месте сломанной деревянной залы для торжеств, сооруженной при Екатерине I по случаю бракосочетания великой княжны Анны Петровны
с герцогом Голштинским. Находился он
на месте нынешней решетки Летнего сада, выходящей
на набережную Невы.
Теперь
на место Петра Федоровича, которого легко можно было или отправить в Голштинию, или заключить в какие-нибудь Холмогоры, представлялся наследником не иностранный принц,
с детства заключенный в крепости,
с именем которого соединены были все ужасы «бироновщины», а кровь и плоть Петровы.
Бывало, помню, маленькая, еще когда у нас этот черноглазый Ося гостил, что после сгинул, как в воду канул, держали меня как барышню, вместе
с княжной всюду, в гостиной при гостях резвились, а теперь, знай, видишь, холопка свое
место,
на тебе каморку в девичьей, да и за то благодарна будь, руки целуй княжеские…
Князь был высокий, статный молодой человек
с выразительным породистым лицом,
с теми изысканно-изящными манерами, которые приобретаются исключительно в придворной сфере, где люди каждую минуту думают о сохранении элегантной внешности.
На лице его лежала печать грусти, деланной или искренней — это, конечно, было тайной его сердца, но это выражение вполне гармонировало
с обстановкой,
местом и причиной приема. Все заметили, что князь
с особой почтительностью поцеловал руку княгини Вассы Семеновны Полторацкой.
Вот те думы, которые после первой же встречи обуревали молодого князя, не позволяли ему усидеть
на месте и потушили его трубку,
с которой он делал свою размеренную прогулку по кабинету. Нельзя сказать, чтобы эти думы в общих чертах не сходились
с мечтами и надеждами, питаемыми в Зиновьеве. Исключение составляла разве проектируемая князем поездка в Петербург.
Таня молчала. Никита стал спускаться
с крыльца. Молодая девушка не тронулась
с места. Страх у нее пропал. Никита был теперь далеко не так страшен, как в первый день появления в Зиновьеве. Он даже несколько пополнел и стал похож
на обыкновенного крестьянина, каких было много в Зиновьеве.
В разговорах время летело незаметно. Князь просидел
на террасе около двух часов и, наконец, поднялся
с места и начал прощаться. Княгиня пригласила его бывать запросто. Князь Сергей Сергеевич обещал воспользоваться этим любезным приглашением и уехал.
Наряженные
на работу в княжеском парке крестьяне между тем тронулись из села. За ними отправились любопытные, которые не работали в других
местах княжеского хозяйства. Поплелся старый да малый. Князь Сергей Сергеевич после ухода Терентьича сошел
с отцом Николаем в парк и направился к тому
месту, где стояла беседка-тюрьма.
Лично сам отправился в великолепные оранжереи, чтобы выбрать лучшие фрукты, и долго совещался
с главным садовником по поводу двух букетов, которые должны были красоваться
на чайном столе перед
местами, назначенными для княгини и княжны.
Только она одна, эта каменно-железная свидетельница давно минувшего, которую нельзя было совершенно изменить и преобразить волею и руками человека, указывала, что именно
на этом
месте веками не ударял топор и по траве не скользило лезвие косы. Но и самая беседка все же несколько изменилась и сбросила
с себя большую часть таинственности.
Князь выразительно посмотрел
на княжну Людмилу Васильевну. Последняя покраснела, а княгиня, перехватив этот взгляд, улыбнулась и села
на приготовленное для нее
место за серебряным самоваром. Княжна села рядом
с князем
с боку стола.
В довольно просторной деревянной церкви Зиновьева было приготовлено возвышение невдалеке от амвона,
на которое и поставили гроб
с прахом княгини Полторацкой. Сзади него, отступя
на несколько шагов, нашел себе
место гроб
с телом дворовой девушки. Служба началась.
Граф Иосиф Янович Свянторжецкий действительно был вскоре зачислен капитаном в один из гвардейских полков, причем была принята во внимание полученная им в детстве военная подготовка. Отвращение к военной службе молодого человека, которое он чувствовал, если читатель помнит, будучи кадетом Осипом Лысенко, и которое главным образом побудило его
на побег
с матерью, не могло иметь
места при порядках гвардейской военной службы Елизаветинского времени.
— Эта дача принадлежит одному старому отставному моряку, у которого был единственный сын,
с год как женившийся. Они жили втроем
на Васильевском острове, но домик их был им и тесен и мал. Старик купил здесь
место и принялся строить гнездо своим любимцам — молодым супругам, да и для себя убежище
на последние года старости… Все уже было готово, устроено, последний гвоздь был вбит, последняя скобка ввинчена, оставалось переезжать, как вдруг один за другим его сын, а за ним и сноха, заболевшие оспой, умирают.
— Нечисть одна… — говорил он жене. — Потружусь для вас, сколько сил хватит, а там всех вас поставлю
на ноги, ко святым
местам пойду — грехи замаливать, а кабак сожгу. Пусть никому не достается, много
с ним греха
на душу принято.
Первой задачей графа Иосифа Яновича Свянторжецкого было узнать подробности кровавой катастрофы в Зиновьеве. Ехать
на место было неудобно, а единственным свидетелем ее был в Петербурге князь Сергей Сергеевич Луговой, отношения
с которым у графа Свянторжецкого были более чем холодные. Надо было постараться
с ним сблизиться. В этом помогло графу его решение временно отстраниться от княжны Людмилы Васильевны Полторацкой.
Облегчением для народа была и новая система воинской повинности. Россия разделена была
на пять полос, по которым производился набор: брали солдат только
с одной пятой населения, притом по человеку со ста. Дорожа рабочими руками, не казнили народ, постепенно устраняли пытки — беглых оставляли работать
на новых
местах.
Еще важнее была отмена внутренних пошлин, а
с ними семнадцати мелочных сборов, которым подвергались товары при перевозке из одного
места в другое. Был издан и таможенный устав, ставивший торговлю
на новые, более льготные основания.
Она села
на диван, указав ему
место рядом
с собою. Князь сел.
Надо заметить, что Яков, хотя и продолжал жить у графа Свянторжецкого, был теперь свободный человек и, конечно,
на продолжительность его услуг в качестве расторопного и сметливого камердинера хозяин не мог рассчитывать, хотя Яков, видимо, не собирался уходить
с покойного и выгодного
места. Мысли графа снова перенеслись
на помощь «чародея». Он стал припоминать слышанные им в детстве и в ранней юности рассказы о волшебствах, наговорах, приворотных корнях и зельях.
Княжна Людмила Васильевна села
на кушетку и молча указала графу
на место рядом
с собой. Граф сел.
Все более и более удаляясь от Петербурга, города, где он пережил столько тяжелых минут и ужасных треволнений, он даже не думал о возврате
на берега Невы. Но те же самые лошади, которые уносили его от
места, полного для него роковыми воспоминаниями,
с каждым часом приближали его к другому, еще более страшному для него
месту,
месту, где находился его отец.
В битве при Кунерсдорфе атаку, решившую победу, повел
с безумной отвагой молодой Лысенко, ставший за короткое время кумиром солдат, не только той части, которая была под его начальством, но и других частей. Он шел все время вперед и упал
с простреленной в нескольких
местах грудью. Это не помешало ему приподняться
с трудом
на коленях — и крикнуть...
Неточные совпадения
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене
мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё
на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий,
с корабля
на бал.
В возок боярский их впрягают, // Готовят завтрак повара, // Горой кибитки нагружают, // Бранятся бабы, кучера. //
На кляче тощей и косматой // Сидит форейтор бородатый, // Сбежалась челядь у ворот // Прощаться
с барами. И вот // Уселись, и возок почтенный, // Скользя, ползет за ворота. // «Простите, мирные
места! // Прости, приют уединенный! // Увижу ль вас?..» И слез ручей // У Тани льется из очей.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший
с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули
на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида
с указами Петра I, стоявшая
на столе во всех присутственных
местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился
на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие
места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый,
с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться
на гулянье
с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку
с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда
на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных
местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда
на вопрос: «Чьи луга и поемные
места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога
на гору и пошла по ровной возвышенности
с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя,
с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им
мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?