Неточные совпадения
Миних в первую минуту
был поражен. Он подумал, что ему изменили, и готов
был уже броситься к ногам Бирона и сознаться во всем. К счастью, это первое впечатление миновало, он сдержался и решил выждать, не скажет ли регент чего-нибудь еще, из чего можно
будет заключить, что он знает или догадывается о судьбе, готовящейся ему. Но Бирон переменил
разговор и более не возвращался к заданному Миниху вопросу, видимо сделанному для того только, чтобы что-нибудь сказать.
Действительно, маркизу де ла Шетарди до сих пор не удавалось пробыть даже несколько минут с глазу на глаз с царевной Елизаветой Петровной. Всякий раз, когда он являлся к ней, чтобы засвидетельствовать свое почтение, уже оказывался какой-нибудь непрошеный посетитель, подосланный двором, который
поспевал как раз вовремя, чтобы присутствовать при их
разговоре.
Офицер
был очень доволен заключительным актом этого
разговора, но не изменил из-за этого своим привязанностям.
Он сумел, однако, скрыть свою тревогу с искусством тонкого дипломата, но по приезде домой тотчас послал за Лестоком. Напрасно прождал он его всю ночь, не смыкая глаз. Врач цесаревны явился только на следующий день и рассказал со слов Екатерины Петровны содержание вчерашнего
разговора. Маркиз понял всю опасность своего положения. Правительница знала и
была настороже.
Из дальнейшего
разговора с Лестоком выяснилось, что основой партии служат народ и солдаты и что лишь после того, как они начнут дело, лица с известным положением и офицеры, преданные цесаревне, в состоянии
будут выразить открыто свои чувства.
Прошло около недели со дня первого свидания молодого Лысенко с его матерью. В гостиной княжеского дома Полторацких сидела Васса Семеновна, а напротив нее помещался полковник Иван Осипович Лысенко, только что приехавший из Москвы. Должно
быть, предмет
разговора был серьезен и неприятен, потому что Иван Осипович мрачно слушал хозяйку. Княгиня говорила...
Вопросы и ответы с обеих сторон
были одинаково сдержанны и коротки. Сын привык к этой строго военной манере даже в
разговорах с отцом, потому что тот не терпел лишних слов, ни колебанья, ни уклоненья в ответах. И сегодня Иван Осипович держался того же тона: он должен
был скрыть от неопытного глаза сына свое мучительное волнение. Сын, в самом деле, видел только серьезное, неподвижно-спокойное лицо, слышал в голосе только холодную строгость.
В то время, когда у берега лесного пруда происходило описанное нами объяснение между матерью и сыном, в столовой княгини Вассы Семеновны хозяйка дома, ее брат и полковник Иван Осипович Лысенко, казалось, спокойно вели беседу, которая совершенно не касалась интересующей всех троих темы. Эта тема
была, конечно, разрешенное отцом свидание сына с матерью. Иван Осипович не касался этого предмета, а другим
было неловко начинать в этом смысле
разговор.
День
был действительно жаркий, и терраса, вся увитая вьющимися растениями и уставленная цветами, представляла из себя в доме самый прохладный уголок, тем более что построена
была в северной части дома.
Разговор завязался. Князь, впрочем, говорил больше один.
Княгиня Васса Семеновна
была очень довольна его визитом. Она заметила, что молодой человек во время
разговора не спускал глаз с княжны.
Княгиня Васса Семеновна после первого же раза сама осудила эту свою политику, тем более что из
разговора с дочерью поняла, что последней не по сердцу
была эта отправка ее любимой дворовой девушки, подруги ее детства, на общую работу с другими дворовыми девушками. Княгиня решила не принимать больше мер.
По последнему вопросу о чувствах князя Сергея Сергеевича к княжне Людмиле
разговоры повторялись почти каждый день. Деланное спокойствие Тани, с которым она
была принуждена вести эти
разговоры, все более и более внутренне озлобляло ее против княжны и князя. Все чаще и чаще приходило ей на мысль его выражение: «холопская кровь» и вслед за этим слагалась мысленно же угроза: «Я тебе покажу, князь Луговой, холопскую кровь!»
Выпив кружку молока с домашней булкой, он вернул к себе окончательно прежнее жизнерадостное настроение. Все происшедшее вчера и даже случившееся ночью представилось ему совершенно в ином свете. Он стал припоминать свой
разговор с княжной Людмилой. Теперь он уже не раскаивался, что дал ей обещание отворить заповедную беседку.
Князь Сергей Сергеевич в коротких словах передал княгине Вассе Семеновне свой вчерашний
разговор с отцом Николаем. Княгиня Полторацкая
была одна из самых ярых почитательниц луговского священника, а потому для нее участие отца Николая в казавшейся ей до сих пор безумной затее князя Лугового делало эту затею совершенно иной, освещало ее действительно в смысле почти богоугодного дела.
— Нет, голубчик, у меня на груди крест
есть. Но оставим этот
разговор. Можешь, если опасаешься, даже совсем меня не знакомить с твоей невестой.
— Гм, — промычал граф Свиридов, — тебе и книги в руки. Но бросим этот
разговор. Успокойся только, если ты даже настоишь на том, чтобы я поехал к твоей невесте и познакомился с ней, я за ней ухаживать не
буду.
Княжна Людмила действительно в отсутствие жениха
была неразлучна с Таней. Для девушки-невесты иметь поверенную ее сердечных тайн является неизбежною необходимостью. Княжна передавала своей служанке-подруге во всех мельчайших подробностях ее
разговоры с женихом и с его другом, спрашивала советов, строила планы, высказывала свои мечты.
Несколько минут
разговора с чиновником
было достаточно, чтобы уладить дело в желательном для князя Сергей Сергеевича смысле.
— Вот почему княжна и эта девушка
были так похожи друг на друга, — обратился граф к князю Сергею Сергеевичу, задумчиво сидевшему в кресле у письменного стола кабинета, в котором происходил этот
разговор.
Князь Сергей Сергеевич передал почти дословно
разговор свой с княжной Полторацкой,
разговор, каждое слово которого глубоко и болезненно запечатлелось в его памяти. Граф Петр Игнатьевич слушал внимательно своего друга, медленно ходя из угла в угол комнаты, пол комнаты
был устлан мягким ковром, заглушавшим шум шагов. Когда князь кончил, граф выразил свое мнение не сразу.
— Зачем?.. Поставленные тобою препятствия
будут только разжигать ее чувство.
Будь что
будет! Переменим этот
разговор.
Эконом показал, между прочим, что однажды, когда он
был у Волынского, последний спросил его между
разговором...
— Изволь, голубчик, я поеду… Поверь мне, что у меня и в мыслях не
было затевать с княжной какую-нибудь игру… Я просто хотел устранить себя вследствие нашего
разговора в Тамбове. Я это делал и для тебя и для себя…
Князь Луговой промолчал и переменил
разговор. Он не мог не заметить действительно странного поведения княжны со дня убийства ее матери, но приписывал это другим причинам и не верил, или, лучше сказать, не хотел верить в ее сумасшествие. Ведь тогда действительно она
была бы для него потеряна навсегда. Граф прав — связать себя с сумасшедшей
было бы безумием. Но ведь в ней, княжне, его спасение от последствий рокового заклятия его предков. На память князю Сергею Сергеевичу пришли слова призрака. Он похолодел.
Невольно приходил на память Татьяне Берестовой этот последний
разговор ее с Никитой. Его угрожающая фигура, с горящим, злобным взглядом черных глаз, стояла перед ней. Ей оставалось только дать согласие и впустить убийцу. Отступление ей
было отрезано с момента первого рокового свидания с беглым Никитой в Соломонидиной избушке. Она поняла это и решилась.
Вслед за великой княгиней императрица послала Александра Шувалова сказать ей, чтобы она не горевала, что она в другой раз
будет говорить с ней наедине. В ожидании этого
разговора Екатерина заперлась в своей комнате, под предлогом нездоровья. Она в это время читала первые пять томов «Истории путешествия», с картой на столе. Когда она уставала от этого чтения, то перелистывала первые тома французской энциклопедии.
— Пожалуйте в гостиную, — указал лакей графу дверь направо, тогда как гость, по привычке, хотел пройти в будуар княжны, где обыкновенно ранее
был принимаем ею и где произошел их последний
разговор, когда в пылу начатого признания графу бросился в глаза ее предательский ноготь.
«Нет, нет, она
будет моей во что бы то ни стало. Она, конечно, никому не пойдет говорить о нашем
разговоре, не пойдет докладывать императрице, а я, я уличу ее одной ставкой с Никитой. Она не посмеет отпереться и сдастся».
Положение графа
было ужасно. Он должен
был улыбаться, отшучиваться, когда на сердце у него клокотала бессильная злоба против безумно любимой им девушки. Только теперь, когда он увидел снова девушку, обладание которой он так недавно считал делом решенным, граф понял, до каких размеров успела вырасти страсть к ней в его сердце. Он любезно дал слово исполнить требование каждой из дам, но только при условии полного tet-a-tet. Дамы жеманно стали отказываться от своего требования.
Разговор перешел на другие темы.
Выдался случай, когда в одной из гостиных хозяйка занялась
разговором с приехавшим с визитом старцем. В гостиной, кроме этого гостя,
были только княжна Людмила Васильевна и граф Свянторжецкий. Они остались беседовать в стороне.
Князь в течение целого месяца терпеливо ждал, что княжна Людмила Васильевна заговорит с ним о прошлом, даст повод ему начать этот
разговор, но, увы, княжна, видимо, с умыслом избегала даже оставаться с ним наедине.
Быть может, эта «умышленность» только казалась для его предубежденного взгляда,
быть может, это
была лишь случайность, но князю Сергею Сергеевичу от этого
было не легче.
Надо, впрочем, чтобы
быть справедливым, сказать, что княжна ни со Свиридовым, ни с Свянторжецким не
была так нежна, как с князем. Их свидания носили характер светской болтовни при таинственной, многообещающей, но, увы, для них лишь раздражающей обстановке, хотя она и в
разговорах наедине, и в письмах называла их полуименем и обмолвливалась сердечным «ты».
Разговор происходил в уютной гостиной графини на Миллионной улице, в час ее приема.
Было еще рано, и граф Свянторжецкий приехал первым.
Разговор был прерван появлением другого гостя, но глубоко запал в душу графа Иосифа Яновича Свянторжецкого. В тот же вечер, вернувшись домой, он обратился к пришедшему его раздевать Якову...
По их рассказам, она
была окончательно погибшей девушкой, принятой в порядочные дома лишь по недоразумению. Это, впрочем, не мешало хозяйке дома, ведшей только что со своими гостями
разговор о княжне в этом направлении, идти ей навстречу с распростертыми объятиями, как только княжна Людмила Васильевна появлялась в гостиной.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий
разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий
разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Мы все учились понемногу // Чему-нибудь и как-нибудь, // Так воспитаньем, слава богу, // У нас немудрено блеснуть. // Онегин
был, по мненью многих // (Судей решительных и строгих), // Ученый малый, но педант. // Имел он счастливый талант // Без принужденья в
разговоре // Коснуться до всего слегка, // С ученым видом знатока // Хранить молчанье в важном споре // И возбуждать улыбку дам // Огнем нежданных эпиграмм.
Он
был не глуп; и мой Евгений, // Не уважая сердца в нем, // Любил и дух его суждений, // И здравый толк о том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру не
был удивлен, // Когда его увидел он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый
разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И про себя ее прочел.
В пустыне, где один Евгений // Мог оценить его дары, // Господ соседственных селений // Ему не нравились пиры; // Бежал он их беседы шумной, // Их
разговор благоразумный // О сенокосе, о вине, // О псарне, о своей родне, // Конечно, не блистал ни чувством, // Ни поэтическим огнем, // Ни остротою, ни умом, // Ни общежития искусством; // Но
разговор их милых жен // Гораздо меньше
был умен.