Неточные совпадения
— Можете делать, что хотите, но я вам предлагаю следующее. Пойдемте ко мне, там вы объяснитесь между собой основательно и хладнокровно в
моем присутствии. Я ни в чем
не буду влиять на ваше решение и выскажу свое беспристрастное мнение. Согласны ли вы?
— Во всяком случае, я никого
не назвал. Итак, князь Луговой очень пристально вглядывался в даму, которая и
не думала отворачиваться от него; я даже заметил, что они обменялись довольно красноречивыми взглядами, это возмутило меня. В то же время дама, заметив, что я на нее смотрю, обернулась в
мою сторону и наградила меня такой же прелестной улыбкой, которая разом усмирила
мой гнев…
— Да, я знаю ее, — с горечью сказал Иван Осипович, — потому-то я и хочу во что бы то ни стало оградить от нее
моего сына. Он
не должен дышать воздухом, отравленным ее близостью, хотя бы в продолжение часа!
Не беспокойся, я нисколько
не скрываю от себя опасности, которая грозит мне при возвращении Станиславы, но пока Осип подле меня, бояться нечего, ко мне она
не приблизится, даю тебе слово.
—
Мой сын
не знает, что мать его еще жива, и пока
не должен этого знать. Я
не хочу, чтобы он видел ее, говорил с нею, и этого
не будет; я, надеюсь, сумею помешать этому, чего бы мне это ни стоило.
— Сыновья
мои родились счастливыми, — говорила впоследствии Наталья Демьяновна, — когда Алеша хаживал с крестьянскими ребятишками по орехи или по грибы, он их всегда набирал вдвое больше, чем товарищи, а волы, за которыми ходил Кирилл, никогда
не заболевали и
не сбегали со двора.
— Передайте цесаревне, что я от имени короля заявляю ей, что Франция сумеет поддержать ее в великом деле. Пусть она располагает мной, пусть располагают мной и люди ее партии, но мне все же необходимо снестись по этому поводу с
моим правительством, так как посланник,
не имеющий инструкции, все равно что незаведенные часы.
— Что касается до меня, — отвечала Елизавета Петровна, — то раз-другой я могу сказать, что меня нет дома, но в третий раз отказать уже будет неловко… Да я и
не имею на то причин… Вчера, например, как я могла бы отказать ему, когда мы случайно встретились у
моего крыльца?
— Вы правительница и располагаете властью, велите Остерману сказать маркизу Шетарди, чтобы он более
не посещал
моего дома.
—
Мой сын!
Мое единственное дитя!.. Неужели ты
не узнаешь своей матери?
— Вот как! Меня объявили умершей! Тебе
не хотели оставить даже воспоминания о матери! Это неправда, Ося, я жива, я стою перед тобой. Посмотри на
мои черты, ведь они и твои также. Дитя
мое, неужели ты
не чувствуешь, что принадлежишь мне?..
— Потому, что твой отец ненавидит меня, сын
мой, потому, что он
не хотел оставить мне даже любви
моего единственного ребенка, когда оттолкнул меня от себя.
— Главное,
не говори никому, решительно никому,
не забывай этого! Прощай, дитя
мое,
мой единственный любимый сын, до свиданья.
Я
не поставила их вам в вину, вы знаете это: мы, несмотря ни на что, остались друзьями, и если теперь вам нужно
мое содействие или совет — я готова.
—
Мой внезапный приезд, кажется,
не удивляет тебя! — начал он. — Ты, может быть, даже знаешь, что привело меня сюда.
— Я
не упрекаю тебя, потому что ничего
не запрещал тебе в этом отношении; вопрос об этом пункте никогда даже
не поднимался между нами. Но если дело зашло так далеко, я должен нарушить молчание. Ты считал свою мать умершей, и я допустил эту ложь, потому что хотел избавить тебя от воспоминаний, которые отравили
мою жизнь: по крайней мере, твоя молодость должна была быть свободна от них. Это оказалось невозможным, а потому ты должен узнать теперь правду.
— Еще молодым офицером я страстно полюбил твою мать и женился на ней против воли своих родителей, которые
не ждали никакого добра от брака с женщиной другой религии. Они оказались правы: брак был в высшей степени несчастным и кончился разводом по
моему требованию. Я на это имел неоспоримое право, закон отдал сына мне. Более я
не могу тебе сказать, потому что
не хочу обвинять мать перед сыном. Удовольствуйся этим.
— Ты
не хочешь говорить? Может быть, ты получил приказание молчать? Все равно, твое молчание говорит мне больше, чем слова; я вижу, какое отчуждение ко мне уже успели тебе внушить, ты будешь совсем потерян для меня, если я предоставлю тебя этому влиянию еще хоть ненадолго. Встречи с матерью больше
не повторятся, я запрещаю их тебе; ты сегодня же уедешь со мной домой и останешься под
моим надзором. Кажется ли тебе это жестоким или нет — так должно быть, и ты будешь повиноваться.
— Потому, что ты никогда
не видел от меня нежностей, потому, что я воспитывал тебя серьезно и строго, ты сомневаешься в
моей любви, — продолжал отец тем же тоном. — А знаешь ты, чего стоила мне эта строгость с единственным любимым ребенком?
— Ты
мое единственное дитя, Осип! Единственное, что мне осталось от мечты и счастья, которые исчезли, как сон, а взамен явилось разочарование и горечь. Тогда я многое потерял и все вынес; но если бы мне пришлось потерять тебя — я
не перенес бы этого.
— Но я
не могу выносить принуждений, — страстно возразил мальчик, — а военная служба
не что иное, как постоянное принуждение, каторга! Всем повинуйся, никогда
не имей собственной воли, изо дня в день покоряйся дисциплине, неподвижно застывшей форме, которая убивает малейшее самостоятельное движение. Я
не могу больше переносить этого! Все
мое существо рвется к свободе, к свету и жизни. Отпусти меня, отец!
Не держи меня больше на привязи: я задыхаюсь, я умираю.
Сначала ты должен получить офицерский чин и в качестве офицера исполнить свой долг, как и все твои товарищи, когда же ты достигнешь совершенных лет, я уже
не буду иметь власти над тобой — выходи, если хочешь, в отставку, но для меня известие о том, что
мой единственный сын уклонился от военной службы, будет смертельным ударом.
— Который воспитан для военной службы и потому знает, что такое честное слово. Это совсем
не беспокоит меня,
мои опасения клонятся совсем в другую сторону.
— В таком случае он был бы негодяем, изменником своему слову, дезертиром, так как он уже состоит на службе.
Не оскорбляй меня подобными предположениями, Сергей! Ведь ты говоришь о
моем сыне.
— Пойдем со мной, Осип, — говорила она тем нежным, неотразимым тоном, который делал ее, как и сына, чуть
не всемогущей. — Я давно все предвидела и все подготовила; ведь я знала, что день, подобный сегодняшнему, настанет. В получасе ходьбы отсюда ждет
мой экипаж, он отвезет нас на ближайшую почтовую станцию, и раньше, чем в Зиновьеве догадаются, что ты
не вернешься, мы уже будем с тобой далеко, далеко…
«
Не может быть, — неслось в голове любящей матери, — чтобы такая красавица, такая молоденькая, княжна, с богатым приданым,
не поразила приезжего петербуржца. Разве там, в Петербурге или Москве, есть такие, как
моя Люда? Голову закладываю, что нет… Бледные, худые, изможденные, с зеленоватым отливом лица, золотушные, еле волочащие отбитые на балах ноги — вот их петербургские и московские красавицы, — куда же им до
моей Люды?»
— Дальние, очень дальние,
моя душечка, такое родство и
не считается… — успокоила с улыбкой княгиня свою дочь.
— У нас в Зиновьеве есть тоже хорошие места, но они
не могут сравниться с вашим парком, — ответила за дочь княгиня, —
моя девочка летом чуть
не каждый день ходила сюда.
— Я
не премину, княгиня, очень скоро лично у вас поблагодарить вас за сочувствие, которое вы выказали мне в память
моей покойной матери, и за честь, которую вы оказали мне своим посещением.
—
Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, отсохни
мой язык, коли слово о прошлом вымолвлю. Вот оно где у меня, прошлое! — указал Никита на шею. — А девчонку-то эту и видеть
не хочу.
«Нет,
не будет этого,
не будет… — внутренне убеждала она себя, — я возьму то, что принадлежит мне по праву. Я возьму все, раз они
не хотят делиться со мной добровольно. Прав
мой названый отец, тысячу раз прав».
—
Моя девочка в саду, — сказала княгиня. — Она, вероятно, сейчас прибежит. Такая егоза,
не посидит на месте.
С тех пор Разумовский, садясь играть, всегда спрашивал: «Где
мой учитель?» Но недавно учитель
не пришел к обеду, гетман велел навести справки, почему его
не было.
— Мне, батюшка, отец ничего
не говорил об этом. Положим, я
не присутствовал при его смерти. Он умер в Москве, когда я был в Петербурге, в корпусе. Но мать умерла почти на
моих руках и тоже ничего
не сообщила мне об этом запрете.
— То-то виноват, но чтобы впредь этого
не было. Твоя обязанность
не думать, а исполнять
мои приказания. Мы с батюшкой решили оба присутствовать при вскрытии беседки.
— Посмотрим, князь; те соображения, которые вы мне высказали, ни разу
не приходили мне в голову, они заставили умолкнуть
мои уста, на которых была просьба оставить эту, казалось мне, бесцельную затею, могущую
не ровен час действительно быть для вас гибельною, но теперь, повторяю, и
не стыжусь сознаться в этом, я изменил свое мнение и охотно благословлю начало работы…
— Знал, то есть слышал, хотя мне лично ни
мой отец, ни
моя мать
не говорили серьезно ничего подобного.
— Они, вероятно, и сами
не считали это серьезным… Я, напротив, взглянул на это дело серьезнее их и других
моих предков и свой взгляд высказал вчера, прежде нежели приступить к работе, отцу Николаю.
— А та, что в те дни, когда над этим домом, и над этим парком, и надо мной должна заняться заря нового счастья, я
не хотел, чтобы здесь оставался памятник семейного несчастья
моего предка, несчастья, которое он увековечил ужасным злодеянием…
— Да, для меня, княгиня, и
не только серьезному, но имеющему для всей последующей
моей жизни очень важное, решающее значение.
— Нет,
не то, голубчик! Только прошу тебя,
не шути так,
мое чувство слишком серьезно.
— Это болезненно,
мой друг, и тебе следует самому себя взять в руки и
не допускать подобных мыслей в голову.
— Как же
не допускать, когда они лезут без
моего спросу… Вот и теперь… Мы так прекрасно провели сегодняшний день… Вернулись в таком хорошем настроении, а я ложусь и думаю, что-то будет завтра…
— Кто, княгиня? Да ее все,
не только ее крестьяне и дворовые, но даже
мои луговские любили как родную мать! Строга! Что такое строга. Она действительно была строга, но только за дело, а это наш крестьянин и дворовый
не только любит, но и ценит…
— В качестве
моей невесты государыня
не откажет взять вас под свое покровительство.
— Я знала, что встречу в вас сочувствие
моему плану. С вашей стороны было бы невеликодушно воспользоваться данным словом девушки, ничего и никого
не видавшей, и, таким образом, взять на себя тяжелую ответственность в случае, если она после венца сознает свою уже непоправимую ошибку… Я много думала об этом за эти дни и рада, что
не ошиблась в вас.
— Вот это дело… Женщины,
мой друг, любят только тех, кто ими пренебрегает… Истинную любовь, восторженную привязанность, безусловную верность они
не ценят… Им, вероятно, начинает казаться, что мужчиной, который так дорожит ими,
не дорожат другие женщины… Они начинают искать в обожающем их человеке недостатки и всегда, при желании, если
не находят их, то создают своим воображением. Считая такого мужчину своей неотъемлемой собственностью, они привыкают к нему и он им надоедает…
— Разумеется, приказать держать язык за зубами и
не повторять всякого вздору, сочиненного разными проходимцами… Мне ли
не знать
мою племянницу…
— Как же мне
не знать? Муж этой госпожи и отец этого франта
мой старый и лучший друг.
— Мне остается поздравить тебя с такими друзьями, — ядовито заметила Елизавета Ивановна. — Действительно,
моя бедная Стася имела несчастье быть замужем за этим армейским извергом, но долго
не могла вынести совместной с ним жизни и бежала от него со своим ребенком.
— Польша
не Россия,
мой друг. Там все возможно. Его бумаги в полном порядке. Иначе бы она
не решилась беспокоить государыню.