Неточные совпадения
Цветы, которыми была осыпана покойница, видимо, были из только что сделанных букетов,
так как наутро, когда вошедшая горничная увидела первой
эту поразительную картину, они были свежи и благоухали,
как бы только что сорванные. Также свеж был и лежавший на груди покойной букет.
— Да,
это я, и мне хочется знать, с
какой стати вы даете
такой дурной пример публике, ведя себя точно сумасшедшие. Хорошо еще, что не все зрители в зале заметили ваше странное поведение и ваш бешеный выход, иначе, клянусь вам, вы были бы завтра сплетней всего Петербурга. В чем дело, объясните, пожалуйста! Что-нибудь очень важное и таинственное?..
—
Какое право имел один из вас запрещать другому смотреть на
эту даму
так,
как ему хотелось?
— Даже очень хорошо, — поддержал Иван Иванович. — Но
каким образом приведете вы в исполнение
эту удачную мысль? Явитесь ли вы к ней среди бела дня, в гостиной, в то время, когда она, может быть, принимает гостей?
Это будет недостойно
таких порядочных людей,
как вы, и месть будет чересчур сильна.
— Завтра вечером, князь, если вы не прочь. Мы войдем, когда княжна, верная своим привычкам, отошлет слуг, войдем
так,
как будто каждый из нас действует для самого себя лично, — украдкой,
как двое влюбленных, желающих провести приятно время, тем более что все
это совершенная правда.
8 ноября 1740 года Эрнст Бирон давал ужин, на котором в числе приглашенных был и фельдмаршал Миних. Хозяин был сердит и рассеян, что не могли не заметить гости,
так как, обыкновенно довольно разговорчивый, он в
этот вечер, видимо, не находил темы для беседы.
Разбита была и судьба фрейлины покойной государыни Якобины Менгден, которая хотя и не была особенно страстно,
как это старалась показать жениху, привязана к Густаву Бирону, но все же смотрела на брак с ним
как на блестящую партию,
как на завидную судьбу. И вдруг все рушилось разом,
так быстро и неожиданно.
Каково же было ее огорчение, когда она в описанный нами день получила от Станиславы письмо из Варшавы, в котором та уведомляла ее, что она уже более года
как разошлась с мужем, который отнял у нее сына и почти выгнал из дому. Она просила «сильную при дворе» сестру заступиться за нее перед регентом и заставить мужа вернуть ей ребенка.
Таким образом, и
это последнее убежище ускользало от несчастной Якобины.
— Он должен годиться!
Это единственное возможное поприще для
такой разнузданной натуры,
как его, которая не признает никакой узды и каждую обязанность считает тяжелым ярмом, которое старается сбросить. Сдержать его может только железная дисциплина, которой он волей-неволей должен будет подчиняться на службе.
Слова «Наталии Розумихи» приписаны были
как бы другим почерком. В
таком виде сохранилась хата
эта до 16 июня 1854 года, когда пожар уничтожил ее дотла.
— Шутки я шучу, Алексей Григорьевич, знаешь, чай, меня не первый год, а в душе при
этих шутках кошки скребут, знаю тоже,
какое дело и мы затеваем. Не себя жаль мне! Что я? Голову не снимут, разве в монастырь дальний сошлют,
так мне помолиться и не грех будет… Вас всех жаль, что около меня грудью стоят, будет с вами то же, что с Алексеем Яковлевичем… А ведь он тебе тезка был.
Вспомнив, что звание посла давало ему право открывать с нею при дворе бал,
так как императрица Анна уже не танцевала, он заявил об
этом праве и настоял на своем требовании.
— Передайте цесаревне, что я от имени короля заявляю ей, что Франция сумеет поддержать ее в великом деле. Пусть она располагает мной, пусть располагают мной и люди ее партии, но мне все же необходимо снестись по
этому поводу с моим правительством,
так как посланник, не имеющий инструкции, все равно что незаведенные часы.
Король охотно доставит средства для
таких издержек,
как только он уведомит,
каким образом можно
это будет сделать, соблюдая тайну.
В
это время отношения России с Швецией обострились. Возможность войны становилась все более и более вероятной,
так как Швеция не могла примириться с потерей провинций на восточном побережье Балтийского моря и собиралась возвратить их силой оружия. Елизавета и Лесток хотели выждать начала войны и воспользоваться смятением,
какое вызовет при петербургском дворе весть о приближении неприятеля, чтобы подать сигнал к восстанию.
В
этом списке были поименованы все тайные и явные приверженцы Германии, а
так как все важнейшие должности были заняты в то время немцами, то оказалось, что французский посланник внес в составленный им список всех чинов правительства, при котором он был аккредитован.
На основании
этого маркиз де ла Шетарди отправил на следующий день курьера к французскому посланнику в Швецию, чтобы генерал Левенгаупт, стоявший со своей армией на границе, перешел в наступление.
Так как прибытие курьера в Стокгольм потребовало немало времени, то осуществление переворота было отложено до ночи на 31 декабря 1741 года.
— Передайте ее величеству, — сказал де ла Шетарди, — что ее природная доброта и любовь к отечеству должны побуждать ее одинаково заботиться
как о настоящем,
так и о будущем. Поэтому следует употребить все средства, дабы изгладить самые следы царствования Иоанна Шестого; лишь одним
этим будет ограждена Россия от бедствия,
какое могло бы быть вызвано в то или иное время обстоятельствами, которых приходится особенно бояться здешней стране, на основании примера лже-Дмитрия.
Она снова заключила его в свои объятия, на которые он ответил также страстно. Он был просто опьянен счастьем. Все
это так походило на самую чудную сказку,
какую он мог себе вообразить, и он, ни о чем не спрашивая, ни о чем не думая отдался очарованию. Вдруг возле рощи послышался голос, звавший Осю. Станислава Феликсовна вздрогнула.
Отцы Лысенко и Зиновьева с давних пор были в дружеских отношениях.
Как соседи по имениям, они часто виделись. Дети их росли вместе, и множество общих интересов делали все крепче
эту дружескую связь.
Так как они обладали весьма небольшим состоянием, то сыновьям их пришлось по окончании ученья самостоятельно пролагать себе дорогу в жизни. Иван Осипович и Сергей Семенович
так и сделали.
Все шло
как нельзя лучше,
как вдруг случилось событие, неожиданно положившее конец всем
этим планам. За много лет до того один из родственников Зиновьевых по женской линии — Менгден, неисправимый кутила, бежал от долгов из России в Польшу, где и принял должность управляющего в именье одного богатого помещика. По смерти владельца ему удалось получить руку вдовы, и
таким образом он снова достиг положения в жизни, которое он когда-то
так легкомысленно пустил по ветру.
— То сейчас же воспользовался бы
этим, чтобы обезоружить меня своею нежностью и ласками. Неужели мне допустить, чтобы он стал повелевать и мною
так же,
как всеми, кто только имеет дело с ним? Товарищи слепо повинуются ему, хотя он своими шалостями часто подводит их под наказание. Даже учителя относятся к нему особенно снисходительно. Я единственный человек, которого он боится, а вследствие
этого и уважает.
— Ты не хочешь говорить? Может быть, ты получил приказание молчать? Все равно, твое молчание говорит мне больше, чем слова; я вижу,
какое отчуждение ко мне уже успели тебе внушить, ты будешь совсем потерян для меня, если я предоставлю тебя
этому влиянию еще хоть ненадолго. Встречи с матерью больше не повторятся, я запрещаю их тебе; ты сегодня же уедешь со мной домой и останешься под моим надзором. Кажется ли тебе
это жестоким или нет —
так должно быть, и ты будешь повиноваться.
— Отец,
этого ты не можешь и не должен мне приказывать! — горячо возразил он. — Она мне мать, которую я наконец нашел и которая одна в целом свете любит меня. Я не позволю отнять ее у меня
так,
как ее отняли у меня раньше. Я не позволю принудить себя ненавидеть ее только потому, что ты ее ненавидишь! Грози, наказывай, делай что хочешь, но на
этот раз я не буду повиноваться, я не хочу повиноваться.
— Ты один? — удивленно спросил он. — Я не хотел мешать тебе, но только что увидел,
как Осип быстро пробежал через сад. Куда
это он отправился
так поздно?
— На несколько минут, а потом мне опять пришлось быть строгим, суровым отцом. Именно
этот час показал мне,
какая трудная задача покорить и воспитать
такую необузданную натуру; но что бы там ни было, а я пересилю его.
— Я знаю, каково бывает на душе у
такого счастливца, ведь и я носила цепи, которые сама сковала себе в безумном ослеплении; но я разорвала бы их в первый же год, если бы не было тебя. О,
как хороша свобода! Ты на собственном опыте убедишься в
этом.
Эта фраза, казалось,
так и осталась висеть в атмосфере комнаты, атмосфере тяжелой и неприветной,
какая чувствуется лишь тогда, когда в доме произносят роковое слово «умер». Все трое стояли несколько минут
как окаменелые. Первая прервала
эту томительную паузу княгиня Васса Семеновна, дернув сонетку.
Даже французы, которые в то время гордились Версалем и его праздниками, не могли надивиться роскоши русского двора. На
этих балах и маскарадах часто разыгрывались лотереи, и почти всегда садились за ужин по билетам, которые раздавались гостям,
так что случай решал,
какому кавалеру сидеть около
какой дамы.
Императрица первая подавала пример щегольства, но при
этом никто не смел одеваться и причесываться
так,
как государыня.
На
это духовенство, генеральные старшины, бунчуковые и войсковые товарищи, полковники, старшины и шляхта объявили, что,
так как самым верным и неутомимым ходатаем за них постоянно был граф Алексей Григорьевич Разумовский, то они за правое полагают быть в Малой России гетманом брату его, природному малороссиянину, ее императорского величества действительному камергеру, лейб-гвардии Измайловского полка подполковнику и Академии наук президенту, орденов Святого Александра Невского и Святой Анны кавалеру, графу Кириллу Григорьевичу Разумовскому.
Придворные не замедлили вывести из
этого свои заключения. Стали говорить, что, если граф Разумовский приблизил к себе Бекетова,
это сделано с целью противопоставить его молодому камер-юнкеру Шувалову,
так как бывший кадет обратил на себя особенное внимание государыни.
Дело
это было крайне затруднительно,
так как Елизавета Петровна страшно боялась смерти.
Граф Шувалов своей нестерпимой гордостью успел нажить себе много недоброжелателей, потому всякий охотно смеялся и передавал знакомым колкости великой княгини. Кроме того, Екатерина более чем когда-нибудь ласкала Разумовских и
этим досаждала Шуваловым,
так как последние были в описываемое нами время открытыми врагами графа Алексея и Кирилла Григорьевичей. Императрица все продолжала хворать. Царедворцы ясно видели, что едва ли можно надеяться на ее выздоровление.
Скука
этой жизни, кажущаяся невыносимой со стороны, не ощущается теми, кто втянулся в нее и для которых она представляется именно
такой,
какой должна быть жизнь. Иной жизни они не знают и не имеют о ней понятия. Жизнь для них заключается в занятиях, приеме пищи и необходимом отдыхе. Если им сказать, что они не живут, а прозябают, они с удивлением покачают головой, признавая его не в своем уме.
Васса Семеновна, любившая всего один раз в жизни человека, который на ее глазах променял ее на другую и с
этой другой был несчастлив — Ивана Осиповича Лысенко, совершенно отказалась от мысли выйти замуж вторично и посвятила себя всецело своей маленькой дочери и управлению
как Зиновьевом лично,
так заочно и другими оставшимися после мужа имениями.
Летом жизнь несколько оживлялась. Приезжал гостить,
как мы знали, сын Ивана Осиповича Лысенко — Ося. Наведывался и сам Иван Осипович. Наконец, неукоснительно каждое лето наезжал брат Вассы Семеновны — Сергей Семенович. Последнему сестра, несмотря на его протесты, давала всегда подробный и ясный отчет по управлению соседним, доставшимся ему от родителей имением.
Так было первые годы после ее вдовства, но затем все
это круто изменилось.
Это было достаточным аргументом для тогдашнего крепостного времени даже в сердце и уме молоденькой девушки, не могущей понять, под влиянием среды, что у «дворовой» бьется
такое же,
как и у ней, княжны, сердце.
— Красавица, — повторяла она с горькой усмешкой, —
такая же,
как и я, ни дать ни взять
как две капли воды, и с чего
это я уродилась на нее
так похожей?
Пока что
этот вопрос для наивной Тани, при которой остальные дворовые девушки все же остерегались говорить о своих шашнях,
так как, не ровен час, «сбрехнет» «дворовая барышня» — данное ими Тане насмешливое прозвище — княжне, а то, пожалуй, и самой княгине, пойдет тогда разборка. В
этих соображениях они при Татьяне держали,
как говорится, язык за зубами.
По его словам, ключа от замка часовни или, лучше сказать, беседки,
так как на ее шпице находился не крест, а проткнутое стрелой сердце, видимо когда-то позолоченное, у него не было, да он полагает, что его и никогда не было ни у кого, кроме лица, затворившего дверь и замкнувшего
этот огромный замок.
Княжна Людмила не отвечала ничего. Она сидела на кресле, стоявшем сбоку письменного стола, у которого над раскрытой приходо-расходной книгой помещалась ее мать, и, быть может, даже не слыхала
этой мысли вслух,
так как молодая девушка была далеко от той комнаты, в которой она сидела. Ее думы, одинаково с думами ее матери, витали по дороге к Луговому, по той дороге, где, быть может, идет за гробом своей матери молодой князь Луговой.
Она густо покраснела.
Это было кстати,
так как молодой князь в
этот самый момент обратился к ней с вопросом.
— Теперь, когда он приедет, надо быть с ним любезной, но сдержанной… Надо помнить, что ты взрослая девушка, невеста. До сих пор мне не было необходимости говорить тебе об
этом,
так как не было человека, который бы мог претендовать на твою руку, а теперь, не скрою от тебя, я с удовольствием увидала бы тебя княгиней Луговой.
«
Какой эффект произведет ее появление на первом балу, а он их сосед, хороший знакомый, конечно, будет одним из первых среди массы ухаживателей, первый по праву старого знакомства. Можно и жениться. Она — княжна древнего рода. Терентьич, —
так звали управляющего Лугового, — говорил, что она очень богата, да
это мне все равно, я сам богат».
Свободного времени у Тани было в
это время больше, нежели прежде,
так как княжна Людмила была чаще с матерью, обсуждая на все лады предстоящий визит князя Сергея Сергеевича и форму приема желанного гостя. Таня, не любившая сидеть в девичьей, уходила в сад, из него в поле и как-то невольно, незаметно для себя оказывалась близ Соломонидиной избушки. Постоянно приглядываясь к ней, она уже перестала находить в ней что-нибудь страшное.
— Я-то,
как ты родилась, уже около двух лет в бегах состоял,
какая же ты мне дочь. Ты
это сообрази… Известно, дворовая, да замужняя родила, по мужу, по мне, тебя
так и записали.
— Князь, князь приедет… Мама ведь устроила
так, чтобы нам дали знать из Лугового, когда князь сделает нам визит, сейчас нарочный оттуда был… Сказал, что сегодня… Мама приказала мне одеться получше, но вместе с тем и попроще,
как будто я в домашнем платье… За
этим я и позвала тебя.
— Вот
как… — протянула Татьяна, стараясь казаться совершенно покойной. —
Это, впрочем,
так понятно…
— Если
эта княжна Полторацкая, жившая сто лет тому назад, была
так же хороша,
как вы, княжна, то я понимаю своего предка, при условии, впрочем, если
эта легенда справедлива.