Неточные совпадения
В угольной из
этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом
так же красным,
как самовар,
так что издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара, если б один самовар не был с черною
как смоль бородою.
В
этой конурке он приладил к стене узенькую трехногую кровать, накрыв ее небольшим подобием тюфяка, убитым и плоским,
как блин, и, может быть,
так же замаслившимся,
как блин, который удалось ему вытребовать у хозяина гостиницы.
Какие бывают
эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела
такая же бездна чайных чашек,
как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с
такими огромными грудями,
каких читатель, верно, никогда не видывал.
О себе приезжий,
как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в
таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в
этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
Приготовление к
этой вечеринке заняло с лишком два часа времени, и здесь в приезжем оказалась
такая внимательность к туалету,
какой даже не везде видывано.
Нельзя утаить, что почти
такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием
этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом
так,
как будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его,
как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности.
Хотя, конечно, они лица не
так заметные, и то, что называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы не на них утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют их, — но автор любит чрезвычайно быть обстоятельным во всем и с
этой стороны, несмотря на то что сам человек русский, хочет быть аккуратен,
как немец.
Это чтение совершалось более в лежачем положении в передней, на кровати и на тюфяке, сделавшемся от
такого обстоятельства убитым и тоненьким,
как лепешка.
Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать не раздеваясь,
так,
как есть, в том же сюртуке, и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем,
так что достаточно было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в
этой комнате лет десять жили люди.
— Очень обходительный и приятный человек, — продолжал Чичиков, — и
какой искусник! я даже никак не мог предполагать
этого.
Как хорошо вышивает разные домашние узоры! Он мне показывал своей работы кошелек: редкая дама может
так искусно вышить.
— Позвольте мне вам заметить, что
это предубеждение. Я полагаю даже, что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку был поручик, прекраснейший и образованнейший человек, который не выпускал изо рта трубки не только за столом, но даже, с позволения сказать, во всех прочих местах. И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но, благодаря Бога, до сих пор
так здоров,
как нельзя лучше.
Этот вопрос, казалось, затруднил гостя, в лице его показалось какое-то напряженное выражение, от которого он даже покраснел, — напряжение что-то выразить, не совсем покорное словам. И в самом деле, Манилов наконец услышал
такие странные и необыкновенные вещи,
каких еще никогда не слыхали человеческие уши.
— Я?.. нет, я не то, — сказал Манилов, — но я не могу постичь… извините… я, конечно, не мог получить
такого блестящего образования,
какое,
так сказать, видно во всяком вашем движении; не имею высокого искусства выражаться… Может быть, здесь… в
этом, вами сейчас выраженном изъяснении… скрыто другое… Может быть, вы изволили выразиться
так для красоты слога?
— А, нет! — сказал Чичиков. — Мы напишем, что они живы,
так,
как стоит действительно в ревизской сказке. Я привык ни в чем не отступать от гражданских законов, хотя за
это и потерпел на службе, но уж извините: обязанность для меня дело священное, закон — я немею пред законом.
Он думал о благополучии дружеской жизни, о том,
как бы хорошо было жить с другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез
эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с
таким высоким бельведером, [Бельведер — буквально: прекрасный вид; здесь: башня на здании.] что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.
Этот чубарый конь был сильно лукав и показывал только для вида, будто бы везет, тогда
как коренной гнедой и пристяжной каурой масти, называвшийся Заседателем, потому что был приобретен от какого-то заседателя, трудилися от всего сердца,
так что даже в глазах их было заметно получаемое ими от того удовольствие.
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил
так протяжно и с
таким старанием,
как будто за
это получал бог знает
какое жалованье; другой отхватывал наскоро,
как пономарь; промеж них звенел,
как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все
это, наконец, повершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел,
как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.
— Ничего, ничего, — сказала хозяйка. — В
какое это время вас Бог принес! Сумятица и вьюга
такая… С дороги бы следовало поесть чего-нибудь, да пора-то ночная, приготовить нельзя.
— Правда, с
такой дороги и очень нужно отдохнуть. Вот здесь и расположитесь, батюшка, на
этом диване. Эй, Фетинья, принеси перину, подушки и простыню. Какое-то время послал Бог: гром
такой — у меня всю ночь горела свеча перед образом. Эх, отец мой, да у тебя-то,
как у борова, вся спина и бок в грязи! где
так изволил засалиться?
Хозяйка вышла, и он тот же час поспешил раздеться, отдав Фетинье всю снятую с себя сбрую,
как верхнюю,
так и нижнюю, и Фетинья, пожелав также с своей стороны покойной ночи, утащила
эти мокрые доспехи.
Для него решительно ничего не значат все господа большой руки, живущие в Петербурге и Москве, проводящие время в обдумывании, что бы
такое поесть завтра и
какой бы обед сочинить на послезавтра, и принимающиеся за
этот обед не иначе,
как отправивши прежде в рот пилюлю; глотающие устерс, [Устерс — устриц.] морских пауков и прочих чуд, а потом отправляющиеся в Карлсбад или на Кавказ.
— Нет, брат! она
такая почтенная и верная! Услуги оказывает
такие… поверишь, у меня слезы на глазах. Нет, ты не держи меня;
как честный человек, поеду. Я тебя в
этом уверяю по истинной совести.
— Да ведь
это не
такая шарманка,
как носят немцы.
Когда Ноздрев
это говорил, Порфирий принес бутылку. Но Чичиков отказался решительно
как играть,
так и пить.
— Я тебя заставлю играть!
Это ничего, что ты смешал шашки, я помню все ходы. Мы их поставим опять
так,
как были.
Хотя ему на часть и доставался всегда овес похуже и Селифан не иначе всыпал ему в корыто,
как сказавши прежде: «Эх ты, подлец!» — но, однако ж,
это все-таки был овес, а не простое сено, он жевал его с удовольствием и часто засовывал длинную морду свою в корытца к товарищам поотведать,
какое у них было продовольствие, особливо когда Селифана не было в конюшне, но теперь одно сено… нехорошо; все были недовольны.
— Ну, может быть,
это вам
так показалось: он только что масон, а
такой дурак,
какого свет не производил.
—
Как, губернатор разбойник? — сказал Чичиков и совершенно не мог понять,
как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь,
этого я бы никак не подумал, — продолжал он. — Но позвольте, однако же, заметить: поступки его совершенно не
такие, напротив, скорее даже мягкости в нем много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.
Собакевич все слушал, наклонивши голову, — и что, однако же, при всей справедливости
этой меры она бывает отчасти тягостна для многих владельцев, обязывая их взносить подати
так,
как бы за живой предмет, и что он, чувствуя уважение личное к нему, готов бы даже отчасти принять на себя
эту действительно тяжелую обязанность.
Собакевич слушал все по-прежнему, нагнувши голову, и хоть бы что-нибудь похожее на выражение показалось на лице его. Казалось, в
этом теле совсем не было души, или она у него была, но вовсе не там, где следует, а,
как у бессмертного кощея, где-то за горами и закрыта
такою толстою скорлупою, что все, что ни ворочалось на дне ее, не производило решительно никакого потрясения на поверхности.
— А, например,
как же цена? хотя, впрочем,
это такой предмет… что о цене даже странно…
— Ну нет, не мечта! Я вам доложу, каков был Михеев,
так вы
таких людей не сыщете: машинища
такая, что в
эту комнату не войдет; нет,
это не мечта! А в плечищах у него была
такая силища,
какой нет у лошади; хотел бы я знать, где бы вы в другом месте нашли
такую мечту!
На что бы, казалось, нужна была Плюшкину
такая гибель подобных изделий? во всю жизнь не пришлось бы их употребить даже на два
таких имения,
какие были у него, — но ему и
этого казалось мало.
На
это Плюшкин что-то пробормотал сквозь губы, ибо зубов не было, что именно, неизвестно, но, вероятно, смысл был таков: «А побрал бы тебя черт с твоим почтением!» Но
так как гостеприимство у нас в
таком ходу, что и скряга не в силах преступить его законов, то он прибавил тут же несколько внятнее: «Прошу покорнейше садиться!»
Но не прошло и минуты,
как эта радость,
так мгновенно показавшаяся на деревянном лице его,
так же мгновенно и прошла, будто ее вовсе не бывало, и лицо его вновь приняло заботливое выражение.
— Да, купчую крепость… — сказал Плюшкин, задумался и стал опять кушать губами. — Ведь вот купчую крепость — всё издержки. Приказные
такие бессовестные! Прежде, бывало, полтиной меди отделаешься да мешком муки, а теперь пошли целую подводу круп, да и красную бумажку прибавь,
такое сребролюбие! Я не знаю,
как священники-то не обращают на
это внимание; сказал бы какое-нибудь поучение: ведь что ни говори, а против слова-то Божия не устоишь.
Черты
такого необыкновенного великодушия стали ему казаться невероятными, и он подумал про себя: «Ведь черт его знает, может быть, он просто хвастун,
как все
эти мотишки; наврет, наврет, чтобы поговорить да напиться чаю, а потом и уедет!» А потому из предосторожности и вместе желая несколько поиспытать его, сказал он, что недурно бы совершить купчую поскорее, потому что-де в человеке не уверен: сегодня жив, а завтра и бог весть.
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если только не выпили! народ
такие воры! А вот разве не
это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли,
как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
— Пили уже и ели! — сказал Плюшкин. — Да, конечно, хорошего общества человека хоть где узнаешь: он не ест, а сыт; а
как эдакой какой-нибудь воришка, да его сколько ни корми… Ведь вот капитан — приедет: «Дядюшка, говорит, дайте чего-нибудь поесть!» А я ему
такой же дядюшка,
как он мне дедушка. У себя дома есть, верно, нечего,
так вот он и шатается! Да, ведь вам нужен реестрик всех
этих тунеядцев?
Как же, я,
как знал, всех их списал на особую бумажку, чтобы при первой подаче ревизии всех их вычеркнуть.
В
этом месте новый Виргилий почувствовал
такое благоговение, что никак не осмелился занести туда ногу и поворотил назад, показав свою спину, вытертую,
как рогожка, с прилипнувшим где-то куриным пером.
— Все
это хорошо, только, уж
как хотите, мы вас не выпустим
так рано. Крепости будут совершены сегодня, а вы все-таки с нами поживите. Вот я сейчас отдам приказ, — сказал он и отворил дверь в канцелярскую комнату, всю наполненную чиновниками, которые уподобились трудолюбивым пчелам, рассыпавшимся по сотам, если только соты можно уподобить канцелярским делам: — Иван Антонович здесь?
— Да будто один Михеев! А Пробка Степан, плотник, Милушкин, кирпичник, Телятников Максим, сапожник, — ведь все пошли, всех продал! — А когда председатель спросил, зачем же они пошли, будучи людьми необходимыми для дому и мастеровыми, Собакевич отвечал, махнувши рукой: — А!
так просто, нашла дурь: дай, говорю, продам, да и продал сдуру! — Засим он повесил голову
так,
как будто сам раскаивался в
этом деле, и прибавил: — Вот и седой человек, а до сих пор не набрался ума.
— Нет, вы не
так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, —
это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы вот
как сделаем: отправимтесь-ка все,
так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба,
так мы, знаете ли,
так закусим! да при
этой оказии и в вистишку.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на
это с особенною,
как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в
это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и
как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было
такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Собакевич, оставив без всякого внимания все
эти мелочи, пристроился к осетру, и, покамест те пили, разговаривали и ели, он в четверть часа с небольшим доехал его всего,
так что когда полицеймейстер вспомнил было о нем и, сказавши: «А каково вам, господа, покажется вот
это произведенье природы?» — подошел было к нему с вилкою вместе с другими, то увидел, что от произведенья природы оставался всего один хвост; а Собакевич пришипился
так,
как будто и не он, и, подошедши к тарелке, которая была подальше прочих, тыкал вилкою в какую-то сушеную маленькую рыбку.
Многие были не без образования: председатель палаты знал наизусть «Людмилу» Жуковского, которая еще была тогда непростывшею новостию, и мастерски читал многие места, особенно: «Бор заснул, долина спит», и слово «чу!»
так, что в самом деле виделось,
как будто долина спит; для большего сходства он даже в
это время зажмуривал глаза.
В анониме было
так много заманчивого и подстрекающего любопытство, что он перечел и в другой и в третий раз письмо и наконец сказал: «Любопытно бы, однако ж, знать, кто бы
такая была писавшая!» Словом, дело,
как видно, сделалось сурьезно; более часу он все думал об
этом, наконец, расставив руки и наклоня голову, сказал: «А письмо очень, очень кудряво написано!» Потом, само собой разумеется, письмо было свернуто и уложено в шкатулку, в соседстве с какою-то афишею и пригласительным свадебным билетом, семь лет сохранявшимся в том же положении и на том же месте.
«Позволено ли нам, бедным жителям земли, быть
так дерзкими, чтобы спросить вас, о чем мечтаете?» — «Где находятся те счастливые места, в которых порхает мысль ваша?» — «Можно ли знать имя той, которая погрузила вас в
эту сладкую долину задумчивости?» Но он отвечал на все решительным невниманием, и приятные фразы канули,
как в воду.
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых,
это не то, что у всех, — есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их
так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите,
какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «
Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах,
какие чудесные у
этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут, если же и взглянут, то
как на что-то постороннее.
Там, в
этой комнатке,
так знакомой читателю, с дверью, заставленной комодом, и выглядывавшими иногда из углов тараканами, положение мыслей и духа его было
так же неспокойно,
как неспокойны те кресла, в которых он сидел.